«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 32
Федьке очень хотелось рассказать Ермолаю о том, что он услышал от двух баб, и даже как вроде узнал, куда подевалась беглянка и где сейчас находится. Но пришла беда, откуда не ждали. Старший напился. Уж сколько времени держался, а тут вдруг, наверное, оставшись один, позволил себе перебрать с бражкой или что там ему в трактире наливали.
Обо всем этом Федька догадался, когда прибежал в их комнату. Дух там был такой, хоть топор вешай и успевай закусывать. Досадливо махнув рукой, он спустился в трактир, съел миску горячей каши, выпил сбитня и поспешил обратно, – искать тот самый дом Морозовых, о котором толковали две болтливые тётки. Отыскать его большого труда не составило: нужное место указала уличная торговка всякой снедью, которая собиралась домой: на город к этому времени опустились сумерки, и покупателей ждать смысла больше не оставалось.
Федька в одиночку пробрался в глухой переулок, где стоял дом Захаровых. Он оказался небольшой, с закрытыми на ночь ставнями, крашенными синей краской, которая давно облупилась. Не запертым оставалось только одно маленькое окошко – в мезонине. Оттуда лился свет, – кто-то зажёг свечу и оставил на подоконнике.
Парень прошёл туда-сюда вдоль лицевой стороны дома, которую от проезжей части отделял маленький палисадник, огороженный низким, по колено всего, заборчиком. Чтобы заглянуть в щель между ставнями, потребовалось бы туда ступить, да нельзя – следы на снегу останутся. Потому Федька, недолго думая, решил пробраться во двор. Но прежде остановился у запертой калитки: если там есть собака, залает.
Такого не случилось, и парень, воровато осмотревшись, ловко перемахнул на другую сторону забора, только доски скрипнули. Спрыгнул на землю, присел и замер. Справа был дом Захаровых, прямо шагах в двадцати – сарай, а слева – большая поленница. Федька обратил внимание, что на эту часть двора выходит ещё одно окошко, вообще без ставен, но за ним виднелась лестница, а это значило лишь одно – вход в мезонин.
Парень прокрался к тыльной стороне дома, за которой был заснеженный сад. Он и теперь опасался оставлять следы, да только куда ж деваться-то? К тому же и хозяевами было натоптано: белый покров во многих местах превратился в наст. Значит, если ступать только по нему, следов потом не останется. Да и кто всматриваться станет? Люди на своей земле под ноги не глядят, – незачем.
В задней части дома было ещё три окна. Два на первом этаже, одно – в мезонине. Федька добрался до кустов, – судя по колючкам, то была малина, – и затаился, всматриваясь. Наконец, в одном из окон первого этажа что-то мелькнуло. Вспыхнуло пламя свечи. Парень увидел женскую фигуру со спины: аккуратно уложенные волосы, простое домашнее платье. Но потом женщина повернулась, шагнула ближе к стеклу, стала смотреть в сад, и Федька сжался: «Неужто заприметила?!» Но нет, просто так стояла и глядела.
Он сумел её рассмотреть: красивое молодое лицо, годов примерно двадцать. По тому, как незнакомка держала голову, по всему облику Федька вдруг догадался: не мещанка это, не кухарка Захаровых. Где он видел такую стать? Только в барской усадьбе, у господских барышень. Случалось однажды побывать в таком месте. Глядел, конечно, издалека: Сибиряк присматривался к одной зажиточной семье, хотел их «пощупать», как он говаривал, что означало напасть и ограбить, хозяев переубивать, дом сжечь, крепостных отпустить на все четыре стороны – «Я пришёл дать вам волю!»
Вскоре молодая девушка ушла, дом погрузился во мрак. Федька, всё так же стараясь двигаться очень осторожно, хотя сделать это было трудно, поскольку, пока торчал около малины в снегу, сильно замерз, подобрался к забору. Оглянулся, перелез и поспешил на постоялый двор. Когда пришёл, улёгся на втором топчане и под мерное похрапывание Ермолая уснул.
Утром, когда пришёл в себя, старшего уже не было. Федька спустился в трактир. Ермолай уже был там, – хмурый и злой с похмелья, он медленно пил из большой глиняной кружки рассол.
– Где шлялся вчера? – спросил, насупив лохматые брови.
– Так это, дядя Ермолай, я же нашел! – глаза его горели азартом.
– Чего нашёл?
Федька подробно рассказал, как было дело. Что сам видел в доме у Захаровых барышню, которая по описанию очень похожа на ту, о которой им рассказывал Сибиряк. Что молодая и очень красивая, а лицом – точно из благородных.
– Ты по темну ничего не напутал? Может, дом не тот. Или девка эта – та самая мещанка Захарова.
– Нет, я же у бабы, которая всякой снедью на соседней улице торгует, всё расспросил. Захаровой лет под тридцать уже, она лицом обычная, простая. А эта… – в его глазах Ермолай заметил плохо скрываемое восхищение. Он допил рассол, отставил кружку, медленно утёр усы и бороду рукавом старого зипуна и усмехнулся – невесело, с прищуром, который, как уже успел заметить Федька, у него появлялся, когда он чувствовал добычу.
– Вечером проверим, – сказал Ермолай негромко, потирая заскорузлой ладонью подбородок. – Если точно она – через день будем в Покровском. Сибиряк нас озолотит. А если обознался… – он погрозил Федьке пальцем. – То гляди у меня, баламут, я тебе рёбра пересчитаю. Понял?
– Как есть понял, – кивнул парень, но в голосе его была уверенность. – Не обознался я. Чует моё сердце – она. Вот те крест! Так, может, прямо теперь…
– И чего ты там делать станешь? Ворвешься к ним в дом и потребуешь эту девку отдать? Рехнулся, что ли? Так они в миг городового позовут. И поедешь ты, паря, в кандалах в Сибирь. А если узнают о твоих предыдущих делишках, так и сложишь буйну голову на плахи. Нет. Тут действовать надо не спеша, а с умом. Обмозговать все, а потом уж...
Вернулись в комнату и пробыли там до ночи. Весь день Ермолай ворочался на жёстком топчане, глядя в потолок и прикидывая, как лучше подступиться к дому Захаровых, чтобы не спугнуть добычу. Когда солнце скрылось, и за окошком воцарилась темнота, он полежал ещё некоторое время, затем поднялся и стал одеваться. Федька последовал его примеру. Он заметил, как Ермолай сунул за пояс кистень, с которым никогда не расставался.
– Ну, пошли, посмотрим, что там за девка такая, – тихо сказал он.
***
В доме Захаровых, в эту ночь, никто не спал. Ещё днём Аксинья, когда ходила на базар, услышала от соседки, что в переулке видели подозрительного человека – молодой, но одет не по-городскому, а то ли крестьянин, то ли босяк из тех, кто шныряет из одного города в другой, занимаясь тёмными всякими делишками. Обратили на себя внимание его глаза – постоянно движутся, словно их хозяин высматривает чего-то. Сказывали, что незнакомец подходил к торговке Митрофанихе, которая на соседней улице снедью собственного приготовления торгует, и они о чём-то говорили.
С тяжелым предчувствием Анисья пошла к торговке. Купила у нее пирожков, хотя они ей были и не нужны, но лишь затем, чтобы расспросить о том молодом парне. Торговка, бойкая болтливая баба, поведала, что искал он чей-то дом, но говорить не стал. Спрашивал всё про какую-то девицу. Интересовался, не появлялась ли последнюю неделю в округе чужая, не снимает ли кто комнату.
– Да, ой, чуть совсем не забыла! – всплеснула руками торговка. – Он уже собирался уходить, как вдруг вспомнил, развернулся и спросил: «А не знаешь ли, тетка, где тут мещане Захаровы проживают?» Я ему говорю: «Они тебе зачем?» «Так я их хозяина племянник, из Арзамаса. Приехал вот навестить, а адрес запамятовал», – так он сказал. Он, что ли, вас нашел?
– Пока нет, но, по всему видать, сегодня придёт, – сказала Аксинья, побледнев от услышанного. Но виду не подала, поблагодарила Митрофаниху и поспешила домой, плотно затворив за собой калитку. Иван, вернувшись вечером домой, внимательно выслушал жену. Потемнел лицом. Потом позвал Анну и попросил Аксинью повторить своё рассказ.
– Так я и знала, что добром это не кончится, – печально вздохнула девушка. – Пора мне, значит, в путь-дорогу.
– Да куда же ты, на ночь глядя? – спросила ее хозяйка дома.
– Сниму комнатку на постоялом дворе. Поживу пока там. Подожду, пока батюшка вернется. А там уж видно будет.
– Никуда мы тебя не отпустим, – сказал Иван. – Мы за тебя перед отцом твоим и Петром Алексеевичем в ответе, так что и думать не моги. А давай-ка мы сделаем вот что. Побудь на чердаке. Там тепло от печной трубы, никто не найдёт. Даже если дом обыскивать станут – я на чердак лестницу уберу, никто и не догадается.
Анна без лишних слов забралась на чердак по шаткой лестнице, ступеньки которой жалобно поскрипывали под ногами. Там она укрылась старым армяком – грубым, пахнувшим овчиной и дымом, – и замерла, стараясь даже дышать беззвучно. Было холодно: сквозь щели в крыше задувал ветер, и где-то над головой глухо потрескивали доски. Пахло сушёными травами – видно, Аксинья развесила здесь пучки зверобоя и мяты летом – и едкой, вековой пылью, которая поднималась при каждом её движении.
Девушка подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и замерла, как мышь в норке. Она слышала, как внизу скрипят половицы, как Иван и Аксинья тихо переговариваются – слов не разобрать, только шёпот, быстрый, тревожный, и иногда тяжёлый вздох. Где-то за стеной проехала телега, собака пролаяла от скуки, и снова тишина, напряжённая, как струна перед разрывом.
Ближе к полуночи в калитку постучали. Звук был грубый, нетерпеливый – сразу ясно, не гость, не сосед. Кулаком, наотмашь, три удара, от которых вздрогнули стёкла в рамах. Иван перекрестился на образ, поправил рубаху, набросил на плечи тулуп, на голову шапку, взял топор в сенях в одну руку, светильник в другую и пошёл посмотреть, кто явился в столь поздний час.
Он остановился у калитки, не опирая её, и спросил строго:
– Кто там? Кого надо?
– Доброй ночи! – послышался с улицы молодой мужской голос. – Нас управляющий князя Барятинского к вам прислал, Терентий Степаныч. Он велел передать, что его барин передумал и готов отдать девушке Анне, которая у вас теперь обитает, вольную. Да-да, так и сказал: мол, я понял, что поступил неправильно… – стало тихо, стоящие за калиткой о чём-то пошептались. – Мол, желаю исполнить последнюю волю моего батюшки. Так что открывайте, мы за Анной. Заберём её и сразу в Покровское.
Иван слушал и ушам своим не верил. Но отчего-то сердце в груди радостно затрепетало. Вдруг и правда молодой князь Лев Константинович одумался? Ведь Михайло Львов сам рассказывал: молодой барин пошёл против воли своего отца. Что, если и правда его совесть загрызла совсем, и он решил исправиться? Ивану очень хотелось, чтобы сам отец Анны здесь оказался. Поговорить, обсудить. Но вместо этого он махнул рукой и открыл калитку.
На пороге стояли Ермолай и Федька. Оба в тяжёлых сапогах, в тулупах нараспашку, от них тянуло морозным воздухом и махоркой. Молодой, – кажется, это он говорил, – вертел головой, заглядывая через плечо Ивана, а старший упёр руки в бока и смотрел в упор – цепко, по-хозяйски, будто уже всё знал и лишь ждал удобного момента, чтобы начать действовать.
– Здорово, хозяин, – сказал Ермолай, не здороваясь по-людски за руку, а только кивнув. Голос его звучал негромко, но весомо. – Правильно сделал, что открыл. Мы ж по хорошему поводу. Пропустишь или так и будем здесь торчать?
– Проходите, – нерешительно произнёс Иван, отступая назад. Закрыл калитку. – Прошу в дом, там и поговорим.
– Это дело хорошее, – сказал молодой и криво усмехнулся.
– Ну, веди, коль пустил, – сказал старший.
Захаров двинулся к дому.