Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 150
Надя закончила обработку, стянула перчатки и сказала с облегчением, кивая на шов:
– Доедем до места, по-человечески обработаем рану и снимем швы. Тут уже терпеть осталось чуть-чуть. Заживает очень быстро.
Ветер улыбнулся и вдруг неожиданно капризным, почти детским голосом, совсем не вязавшимся с его суровым обликом командира, произнёс:
– Надюш, а это больно будет, когда станешь швы снимать? Ты меня хоть пожалей, я щекотки боюсь.
Шитова хмыкнула, удивлённо вскинув бровь. Она уже привыкла к глухо урчащему баритону, а тут такая перемена. Но она быстро поняла игру и включилась в неё:
– Лично тебе я сниму без наркоза. И пинцет возьму самый тупой. Чтоб служба мёдом не казалась, герой ты наш пустынный.
Оба рассмеялись, звонко, заразительно. Смех этот на секунду разрядил атмосферу в душном десантном отсеке. Рафаэль глянул на них и тоже улыбнулся краем губ. Жизнь продолжалась.
Пока врачи, согнувшись в три погибели, чтобы добраться до своих пациентов, обрабатывали раны, не занятые в охранении бойцы быстро заправили колонну. Запахло бензином и керосином. Канистры мелькали в воздухе, топливо с бульканьем уходило в баки. Каждый залили под самую пробку, действуя сообразно приказу командира базы. Ковалёв на этот счёт был непреклонен: впереди ещё полпути, и останавливаться они больше не будут ни под каким предлогом. Только вперёд. Никаких привалов на ночь. Слишком опасно. Ночью боевики видят не хуже кошек, а фары машин на трассе – отличная мишень для засады.
Никто не испытывал паники. Уверенность чувствовалась в каждом движении и взгляде. Ведь они победили. Пусть и пришлось отступить, но зато их небольшой гарнизон вместе с бойцами командира М’Гона сумел положить огромное количество террористов, во много раз превосходящее числом обороняющихся. Один боец, раненый в обе икроножные мышцы, которому Рафаэль менял повязки, спокойно философствовал вслух, глядя в затянутое облаками небо:
– Всё нормально, пацаны, повода носы не вешать нет. Был город, из которого мы уехали, до 2015 года в их руках, и что? Создали там рабское общество, назвали халифат. Люди от голода умирали прямо на соляных рудниках, детей продавали, как живой товар. Какую-то дикость устроили доисторическую. А мы пришли и снесли их напрочь. И ещё раз снесём, если прикажут. Только теперь с гораздо большими для них потерями. Надолго они запомнят дорогу в эти края!
Позже, уже на коротком совещании у головной машины, сопоставив данные радиоперехвата и доклады наблюдателей, все узнали сухие цифры, и они потрясали воображение. В боях за город АК и малийские военные, подготовленные нашими инструкторами, уничтожили более тысячи наступавших боевиков. Для наступавших, которые пёрли валом, это событие стало не участием в сражении, а прыжком в мясорубку.
Обороняющиеся сожгли несколько пикапов с крупнокалиберными пулемётами, а всего около ста единиц транспорта, включая мотоциклы и грузовики с боеприпасами, разнесли вдребезги миномётные расчёты. Это мало походило на поражение, скорее на разгром, за которой последовала стратегическая пауза. Нам – перегруппироваться, накопить силы для следующего сокрушительного удара. Им – зализать раны, забравшись в самую глушь Сахары и крепко подумать, стоит ли овчинка выделки, чтобы повторять подобное.
После короткого совещания Ковалёв приказал ужинать. Вскрыли упаковки с сухпайками, накормили людей кашей с тушёнкой из саморазогревающихся пакетов, и всё остальное, что было, тоже пошло в ход – несмотря на жару, народ изрядно проголодался. Причём некоторые последний раз ели вчера вечером.
Надя, покончив со своей порцией, сверилась с планшетом, что-то прикинула в уме, провела пальцем по карте и тихо сказала Рафаэлю, чтобы не слышали остальные:
– Прошли чуть больше половины пути, около двухсот пятидесяти километров. Я по спидометру засекала. Время на часах четырнадцать двадцать. Значит, если пойдём нормально, без поломок, к двадцати часам, – в сумерках скорость придётся сбавить, – должны быть в Тесалите. Как раз, в самую ночь. Успеваем засветло зайти и огородиться. Хорошо, что Ковалёв дал команду взять все раскладушки, а то пришлось бы раненых прямо на бетонный пол класть. Спасибо нашим тыловикам, всё предусмотрели.
Убедившись, что все раненые перевязаны, пересчитаны, получили антибиотики и воду, и что все поели, командир отдал приказ продолжать движение. Колонна тронулась, рыча мощными двигателями. Небольшая передышка дала сил всем, и Наде тоже. Она уже не клевала носом, взгляд стал цепким и ясным, и потому сказала Лере, когда та предложила её сменить, что поведёт сама. Теперь эпидемиолог спокойно крутила баранку и, когда ловила внимательный, полный заботы взгляд сидящих рядом, поворачивалась к ним и мягко улыбалась, давая понять – всё в порядке.
– Я чувствую себя солнышком, – с иронией заметила она.
– Почему? – удивилась Лера.
– Потому как всякий раз, когда поворачиваю к вам голову, кто-то один обязательно ко мне обращён, как подсолнух. Вы смотрите, чтобы не уснула я, при этом самим спать категорически нельзя, иначе не увидите, как я заснула. Замкнутый круг бдительности.
Оставшийся путь прошёл на удивление спокойно. Трасса лежала ровно, лишь изредка попадались ямы. Тишина была почти абсолютной, лишь ветер свистел в щелях брони. Никто не нападал. «Либо террористы не захотели ещё раз получить такие же чудовищные потери и просто исчезнуть как военная и политическая проблема для Мали вообще, осознав бесполезность лобовых атак, либо у них просто не было сил и ресурсов на организацию грамотной засады на трассе длиной почти четыреста километров. Да и прятаться в голой пустыне, где каждый кустик виден за версту, просто негде, – думал Креспо. – Скорее, второе. Людей их зарубежные кураторы и местные эмиры-главари никогда особенно не жалели. Ну, зачем французам и их сателлитам жалеть безграмотных, забитых людей где-то в богом забытой стране, которые за обещание больших денег, гурий в раю и власти решили снести собственную страну и отбросить её в мрачное средневековье? Ну перебили тысячу-другую – значит, меньше платить. Банальная математика войны, лишённая какой-либо морали».
Хотя и приказывал Ковалёв больше не делать пауз, спустя некоторое время пришлось еще раз остановиться для помощи раненым. Из-за того, что уходили под выстрелами, многих просто перевязали – на скорую руку, как попало, лишь бы остановить кровь. При обширной ране это неправильно, даже опасно, но не имелось иного выхода: каждая лишняя минута на месте грозила новыми жертвами. В этот раз Харитонов привлек и молодых медиков, чтобы те обучались делать всё быстро в невероятной тесноте кузовов броневиков, где не развернуться ни «трёхсотому», ни врачу или медсестре.
Когда доктор Ардатов, снимая маску, взъерошенный, вылез из недр бронемашины весь в алых пятнах и собственном поту, Рафаэль спросил его:
– Семен, как у тебя, все нормально?
Коллега вытер пот, потом широко, почти мальчишески улыбнулся, сверкнув глазами:
– У меня дядя хирург, прошел Югославию и Южную Осетию. Ты знаешь, Рафаэль, я даже рад, что вот так – все, по-настоящему. А то сидели на базе, занимались мелкими делами, а здесь настоящий драйв, – голос его звучал возбужденно.
Креспо стало немного не по себе. Он не стал говорить Семену сейчас – просто не время, да и не место, – что они уже участвуют в войне без правил, и на чужой территории, где свои законы, и они пишутся кровью и пылью. Только молча похлопал по плечу этого очень смелого, но безрассудного парня, чувствуя под ладонью горячую, напряженную ткань камуфляжа. А про себя подумал: «Пусть сам пройдет этот путь. От начала до конца. И слава богу, если без потерь».
Раненых перевязали, вертолет еще раз прошел сверху над колонной, закладывая крутой вираж, – дорога до Тессалита была чистой. Колонна продолжила путь.
Солнце уже клонилось к закату, тяжелое, багровое, когда на горизонте появилось рыжее пятно смога и стали попадаться кучи мусора – предвестника города, где никто и никогда не строил мусороперерабатывающего завода. Колонна неспешно втянулась в Тессалит, затем прибыла на базу малийской армии – обшарпанные стены, мешки с песком у ворот, усталые часовые. Видимо, еще по дороге велись переговоры, потому что в рации раздался искаженный помехами голос Осипова: «Раненых и медработников доставить в здание школы. Туда же все медикаменты и оборудование».
Головная часть колонны осталась на базе, часть грузовиков и несколько броневиков поехали к уже знакомому зданию местной школы, тускло белеющему на фоне сумерек. Там в окнах горел свет, на крыльце собрались люди. Надя развернула «Рено» и встала так, чтобы не мешать остальным машинам выгружать раненых – водила она аккуратно, даже сейчас.
На крыльце стояли уже знакомые по прежней командировке лица: впереди, как и полагается руководителю, Джамила, рядом с ней учителя Алитер, Апи, Нонни, Сибил и Мехди. Все были на месте, разница же заключалась в выражениях лиц. Прежде гостей встречали с широкими тёплыми улыбками, теперь лица педагогов выглядели тревожными: напряженные скулы, сведенные брови, тишина вместо приветствий.
Этих людей несложно было понять: уж если русские покинули их город, отступая вместе с национальной армией, то что их самих ждёт в Тесалите? Не повторится ли и здесь то же самое, что будет означать угрозу гибели и последующее бегство? И хорошо, если кто-то о них позаботится, предоставит транспорт для эвакуации. Но, скорее всего, нет, – у русских своих проблем выше крыши.
В глазах учителей читался один вопрос: вы собираетесь нас защищать дальше, или всё, пиши пропало, и АК уходит из Мали насовсем?
Бонапарт, первым выпрыгнув, помог выбраться из «Рено» Хадидже и девушкам. Они, увидев знакомые лица, стали улыбаться – наконец-то доехали до места, где все знакомо, где не нужно опасаться каждого придорожного камня. Да, это не туареги: женщины стали обниматься, переспрашивая о чем-то друг друга на своем языке, быстро, взволнованно, словно пытаясь наверстать упущенные дни. Встревоженность постепенно уходила с их лиц, сменяясь пусть не спокойствием, но хотя бы короткой передышкой.
Рафаэль поздоровался с молодыми учителями. Мужчины сразу предложили помочь и, получив согласие, принялись переносить раненых в классы, которые вновь становились палатами временного полевого госпиталя, для чего деревянные парты пришлось сдвинуть к стенам и поставить одну на другую.
Хорошо, что Ковалёв настоял на максимально возможном количестве раскладушек, которое они взяли с собой – в момент приготовления к эвакуации казалось, что это лишний груз, теперь же каждая свободная оказалась на вес золота. Удалось всех раненых разместить достойно: не на голом полу, не на куртках, а на сетчатых пружинах с тонкими матрасами. И местные девушки с базы, и местные женщины-учительницы очень сильно помогали при размещении «трёхсотых» – подавали воду, поддерживали под руки, поправляли одежду.
Леру Рафаэль отвел в помещение, которое им досталось. Судя по обстановке, это было похоже на кабинет завуча: письменный стол с выдвижными ящиками, стул на колесиках, стопка старых тетрадей на подоконнике, доска с расписанием уроков, уже наполовину стертым. Эта комната досталась им, Бонапарту, и хватало места еще под одну раскладушку. Креспо, понимая, что невеста прямо сейчас упадет от усталости – глаза закрываются, плечи обвисли, голос почти пропал, – сказал мягко, но твердо:
– Милая, если хочешь есть… – она отрицательно помотала головой, припав к бутылке с водой – жадно, торопливо, проливая. – Давай ложись и спи. Или просто отдыхай. Есть кому возиться с ранеными. А тебе нужно просто отдохнуть – без разговоров.
Лера даже не стала раздеваться, просто повалилась на раскладушку, как подкошенная, мгновенно проваливаясь в сон. Испанец снял с нее берцы – шнурки развязались с трудом, пальцы не слушались, – уложил поудобнее, подсунув под голову свернутую куртку, положил рядом одеяло.
– Спи, солнышко, – тихо сказал и поцеловал невесту в щеку, чувствуя солоноватый привкус пыли и усталости. Самому ещё предстояла работа.