Дарья Десса. Повесть "Пионерская зорька"
Глава 7
Я держу в руках самый настоящий морской кортик – не бутафорский, не сувенирный, а самый что ни на есть подлинный, военно-морской, офицерский. Тот самый, что положен по уставу каждому командиру флота. Точно такой же, какой я видел в знаменитом фильме «Кортик», где Миша Поляков и Генка Петров целое детективное расследование развернули, когда им в руки попало загадочное оружие с погибшего линкора «Императрица Мария».
До чего же я обожаю это кино! Такое захватывающее, что каждую новую серию – припоминаю, картину показывали позапрошлым летом, в самый разгар каникул, – я ждал с замиранием сердца ровно неделю, даже специальную пометку красным карандашом в отрывном календаре сделал, чтобы ни в коем случае не пропустить заветный понедельник. И каждый раз, просыпаясь в день показа, первым делом сверялся в телепрограмме из газеты: не отменили ли сеанс случайно, не передвинули ли куда-нибудь на поздний час?
Но я бы никогда, даже в самых дерзких мечтах, не мог предположить, что такая же точно вещь однажды окажется в моих собственных, ещё мальчишеских руках! За это огромное спасибо Игорю. Он не просто привёз свой кортик с собой через полстраны, а доверительно дал именно мне – подержать, повертеть, ощутить ладонью холодную тяжесть клинка, провести пальцем по замысловатой гравировке на эфесе.
Совершенно удивительные, непередаваемые ощущения! Потрясающе красивая вещь, и при одном взгляде на неё меня переполняет острая, почти щемящая гордость за своего двоюродного брата. Мой папа тоже светится гордостью – за племянника, за то, каким человеком тот вырос, хотя какие у него были для этого возможности? В том ты дело, что минимальные: родился и вырос в маленькой деревушке, отстоящей от областного центра почти на тридцать километров. Учился в простой сельской школе. Какие у него там были перспективы? Пойти, как отец, работать на автобазу водителем и до самой пенсии гонять грузовики по области. Но нет. Игорь выбрал другую стезю. И не просто выбрал, а уверенно пошел к своей мечте.
Мой папа, кстати, тоже в далёкой юности страстно мечтал стать военным, ходить в форме, защищать Родину, но судьба сложилась иначе – пошёл всё-таки по гражданской части. Мама, моя бабушка, решительно настояла на своём, сказала тогда твёрдо и грустно, что боится потерять единственного сына. И её можно понять: в Великую Отечественную у неё на фронте в посёлке Городище, что под самым Сталинградом, в сентябре 1942 года погибла единственная родная младшая сестра – служила санинструктором и вытаскивала раненых под шквальным огнём (об этом мой роман «Её звали Лёля» – прим. автора).
До этого, в страшном феврале 1942-го, в госпитале где-то в Крыму умер от сыпного тифа её отец-фронтовик, так и не дожив до победы. И ещё раньше, буквально перед самым началом войны, в результате несчастного случая трагически погиб муж – отправился на Дальний Восток в командировку и утонул во время шторма в Охотском море – их корабль перевернуло. Никто не выжил. «Хватит с нашей семьи смертей, Володя, по горло хватит, – тихо и горько сказала тогда мать, глядя на отца полными слёз глазами. – Пожалей моё сердце». И папа, вздохнув, пошёл учиться в мореходку, так и не став военным.
Я теперь сижу в своей комнате, за письменным столом, над раскрытой тетрадкой. Уроки на понедельник уже добросовестно приготовлены – всё, что задавали, переписано и решено, – и теперь могу вдоволь, никуда не торопясь, насладиться кортиком, разглядывая каждую деталь.
Сегодня вечером Игорь уезжает, возвращается в бескрайние степи, на Байконур. Будет прощальный семейный ужин – мама уже хлопочет на кухне, – а потом мы все вместе поедем провожать брата в аэропорт. Мне от этих мыслей становится по-настоящему грустно, как-то пусто внутри. Ужасно жаль, что Игорь живёт так немыслимо далеко от нас, практически в другом измерении. Мы с ним видимся до обидного редко, лишь наездами, а родных сестёр и братьев у меня нет – один я у родителей, единственный.
Есть, конечно, почта, но бумажные письма и редкие открытки к праздникам – это ведь совсем не то, что живое, тёплое общение глаза в глаза, когда можно просто хлопнуть друг друга по плечу и рассмеяться над общей шуткой...
***
Поздним вечером самолёт с Игорем взмывает в тёмное небо и улетает, набирая высоту, унося с собой не только брата, но и изрядный запас нашей фамильной воблы. Эту рыбу мы с папой наловили ещё в прошлом году, во время большой путины, и потом дружно солили – мама даже половину старой эмалированной ванны заполнила тузлуком и серебристыми тушками! И потом мы ещё долго, целую вечность, возились с ней, аккуратно развешивая на крепких чалках, натянутых под потолком сарая.
Они, помнится, заняли решительно всё свободное пространство, покрытые марлей – чтобы вездесущие мухи ни в коем случае не садились и не портили драгоценный улов. Бывало, зайдёшь внутрь за какой-нибудь надобностью, а там такой густой, ядрёный рыбный дух стоит, что с непривычки дыхание перехватывает. Ни одна уважающая себя кошка в нашей округе не могла спокойно пройти мимо нашего сарая – садились напротив, облизывались и жалобно мяукали.
Да что там, не только нашего – среди соседей почти каждый заядлый рыбак, и у всех свои секреты засолки. Потому по весне те счастливчики, у которых есть балконы, буквально выйти на них не могли, столько рыбы там оказывалось развешано. Потому как куда приятнее ходить за воблой к себе на балкон, чем тащиться до сарая. Хозяйкам же ничего не оставалось, как с ворчанием выносить постиранное белье на улицу.
Я долго стою вместе с родителями в здании аэропорта, задрав голову, и смотрю на стремительно удаляющийся серебристый силуэт, едва заметный на фоне густого ночного неба, усеянного холодными звёздами. В своём воображении отчётливо, до мельчайших подробностей представляю, как Игорь наутро идёт по выжженной солнцем земле Байконура своей гордой, пружинистой походкой, облачённый в парадную военно-морскую форму. На боку у него поблёскивает начищенный кортик, солнечные зайчики задорно отражаются на золочёной кокарде фуражки и на новеньких звёздах капитана третьего ранга, а ещё – на отполированных до зеркального блеска форменных чёрных ботинках. Всё-таки Игорь Исаев – редкостный красавец, по-другому и не скажешь.
Воодушевлённый его примером до глубины души, я твёрдо решаю, что сегодня, несмотря на поздний час, буду до глубокой ночи читать книгу Александра Степанова «Порт-Артур» – мне её папа посоветовал, сказав, что это именно то, что нужно будущему офицеру.
***
– Костик, иди скорее сюда! – на следующее утро, прямо перед первым уроком, Васька с хитрющей физиономией кота Базилио подзывает меня в укромную сторонку, заприметив посреди шумного школьного двора, полного галдящей ребятни. Мы отходим подальше от лишних ушей, к примыкающему к основному зданию школы крытому бассейну, где сейчас пусто. Ковалёв торжественно протягивает мне свою сухощавую, вечно чем-то перепачканную ладонь, которую я энергично пожимаю.
– Здорово, друг сердечный. Чего такой таинственный, прямо как Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны»? – спрашиваю я, озираясь по сторонам.
– Помнишь, мы с тобой про феромоны на физике говорили? – заговорщицки шепчет он.
– Конечно, помню. Такое разве забудешь.
– Вот, смотри! Я всё-таки сделал! – и Васька, сияя от гордости, демонстрирует мне небольшую стеклянную пробирку, заткнутую резиновой пробкой, которую бережно, словно величайшую драгоценность, боясь уронить и разбить, достал из внутреннего потайного кармана пиджака. – Здесь, Костик, находится уникальнейший препарат, созданный на основе одеколона «Шипр»! Убойная вещь, гарантирую!
– И как? Реально действует? – скептически, чуть прищурившись, спросил я, не спеша разделять его энтузиазма.
– Ну... – Ковалёв ощутимо замялся, переступив с ноги на ногу. – По правде говоря, пока не проверял в полевых условиях, поскольку для чистоты эксперимента необходимы клинические испытания, а у меня, как ты сам понимаешь, не те финансовые и материальные ресурсы.
– Мог бы ради науки и на себе попробовать для начала, – резонно заметил я.
– Как? – не понял он.
– Элементарно. Намазался бы и подошёл к Юльке Харламовой, проверил бы реакцию. Кто у нас в конце концов химик-экспериментатор, ты или я? – начинаю понемногу закипать и злиться. Притащил какую-то непонятную, мутную субстанцию в стекляшке, да ещё выпендривается теперь на пустом месте, задрав нос. Менделеев недоделанный, блин горелый!
– Ну я, положим, химик, – с вызовом отвечает Васька, гордо вскинув голову. Думает пару напряжённых секунд, что-то прикидывая в уме. – Ладно. Хочешь быть первым добровольцем-испытателем?
– Дай хоть понюхать сначала, что ты там нахимичил.
– Да на здоровье, пожалуйста! – Ковалёв осторожно откупоривает стеклянную пробку, и я, прикрыв глаза, осторожно принюхиваюсь, стараясь уловить хоть какой-то подозрительный оттенок. Пахнет до боли знакомо – обыкновенным «Шипром», тем самым, что стоит у отца на полке в ванной, – он им обильно пользуется, когда предстоит выход в свет. Больше ничем посторонним не пахнет, вроде.
– Точно сработает, да? – переспрашиваю со скепсисом в голосе, возвращая пробирку.
– Честное комсомольское! – с неожиданной, подкупающей искренностью восклицает Васька, энергично кивая своей вечно лохматой, непричёсанной головой. – Зуб даю.
– Ладно, уговорил, давай попробую, что ли. Была не была. Но смотри у меня, Васька, – грожу ему указательным пальцем, – если что, без переднего зуба останешься.
– Э-э, нет, погоди. Так дело не пойдёт, – он отдёргивает руку. – Препарат, согласно всем законам физиологии, надо наносить непосредственно перед прямым воздействием на объект, понимаешь? – с необыкновенно заумным, глубокомысленным видом изрекает Ковалёв, поправив воображаемые очки на носу (понятия не имею, откуда у него эта привычка. Может, у Незнайки из мультика перенял?) – Вот когда окончательно решишь предложить своей драгоценной Леночке прогуляться...
– ...Она не моя, – резко перебиваю я и непроизвольно хмурю брови, чувствуя, как краснеют кончики ушей.
– Прости, дружище, сорвалось с языка, – поспешно извиняется Васька, примирительно поднимая ладони. – В общем, когда захочешь с ней заговорить по душам, тогда только и можно будет наносить. Не раньше и не позже.
– И сколько конкретно потребуется на один раз? – уточняю я сугубо практический вопрос.
– Ну... я, если честно, точно не рассчитывал дозировку... – мнётся он, почёсывая затылок.
– Васька, твою дивизию! Мы же на урок опоздаем, пока ты будешь резину тянуть!
– Половину пробирки, – тут же, не моргнув глазом, выпаливает он первую пришедшую в голову цифру.
– Уверен? – я удивлённо округляю глаза. – Не многовато ли будет для одного-то раза?
– В самый аккурат. Нужно будет нанести ровным слоем на рубашку, чтобы влажные пятнышки были незаметны. Не сомневайся. Ты хочешь произвести неизгладимое впечатление на Лену или нет?
– Хочу, конечно, чего спрашивать! – возмущаюсь я.
– Тогда не сомневайся в моём исключительном таланте и доверься науке, – он подмигивает мне.
Я только скептически хмыкаю в ответ. Ишь ты, куда хватил! Правильно говорят: сам себя не похвалишь – никто не похвалит.
– Ладно, гений химии, давай уже сюда свою алхимию, – забираю у него пробирку и прячу во внутренний карман.
Мы спешим в школу.