Телефон зазвонил в четверг, без двадцати одиннадцать вечера. Я запомнила время, потому что как раз выключала свет на кухне и палец завис над выключателем.
Номер не определился. Но я сняла трубку, потому что так делают люди, которые семь лет живут одни: каждый звонок может оказаться чем угодно.
– Тамара, это я.
Голос Виктора я узнала не сразу. Он звучал глуше, чем раньше, будто человек говорит, прижав подбородок к груди. И ещё в нём была интонация, которую я слышала только однажды, девять лет назад, когда он просил подписать бумаги на развод и не мог поднять на меня глаза.
– Мне нужна помощь, – сказал он.
Я села на табуретку, хотя собиралась идти спать. Табуретка стояла у холодильника, и от него шёл тихий гул, который обычно я не замечала. А тут заметила.
– Какая помощь?
– Мне сделали операцию на колене. Мениск. Я не могу ходить нормально ещё три недели.
Пауза. Я смотрела на свои тапочки, войлочные, серые, с протёртой пяткой на левом. Думала не о его колене, а о том, что у него есть жена. Вторая. Та, ради которой он ушёл.
– А Кристина? – спросила я.
Он не ответил сразу. Гул холодильника стал громче. Или мне показалось.
– Кристина уехала к матери в Воронеж. С Данькой.
– Надолго?
– Она сказала, что не вернётся, пока я не встану на ноги. Ей тяжело одной с ребёнком и со мной.
Я провела пальцем по краю стола. Там была царапина, старая, от ножа, который соскользнул, когда я резала арбуз летом. Виктор тогда ещё жил здесь. Царапина осталась, Виктор нет.
– Ты хочешь, чтобы я за тобой ухаживала?
– Я хочу попросить. Если ты можешь.
Могу ли я. Вопрос звучал так, будто речь шла о пустяке. Передать соль. Полить цветы. Подержать дверь. А на самом деле он спрашивал: готова ли ты снова стать нужной человеку, который решил, что ты ему не нужна.
Я встала, подошла к окну. Во дворе горел один фонарь из трёх, и под ним стояла чужая машина с включёнными габаритами. Кто-то тоже не мог решить: уехать или остаться.
– Я подумаю, – сказала я и положила трубку.
Но думать начала ещё до того, как трубка легла на стол.
***
Утром я достала из шкафа старую сумку. Не дорожную. Обычную, тканевую, с молнией, которая заедала на середине. В ней я раньше носила обеды Виктору на работу, когда он трудился в типографии на Варшавке и не успевал выходить на перерыв.
Сумку я не выбросила. Не из сентиментальности. Просто она была крепкая и подходила для продуктов.
Я сложила в неё бульонные кубики, пачку гречки, банку тушёнки, упаковку бинтов. Не знаю, зачем бинты. Он же после операции, там врачи перевязывают. Но рука сама потянулась к аптечке, и я не стала спорить с рукой.
На кухне, пока закипал чайник, я позвонила Лене. Лена работала со мной в поликлинике, в регистратуре, и знала про Виктора всё. Знала, как он уходил. Знала, как я первые полгода приходила на работу с красными глазами и говорила, что это аллергия на тополиный пух. В октябре.
– Ты серьёзно? – сказала Лена. – Он тебя бросил, женился на другой, а теперь ты ему гречку понесёшь?
– Я не несу ему гречку. Я несу себе спокойствие. Если не поеду, буду потом думать, что могла помочь и не помогла.
– Тамара, он взрослый мужик. Пусть сиделку наймёт.
– На какие деньги? Он полгода без работы. Типографию закрыли.
Лена замолчала. Я слышала, как она постукивает ногтем по столу. Этот звук означал, что она не согласна, но понимает, что спорить бесполезно.
– Ладно, – сказала она. – Но если он начнёт тебе мозги крутить, ты мне звони. В любое время.
Я положила трубку и посмотрела на сумку. Молния заела ровно посередине, как всегда. Я дёрнула сильнее. Молния поддалась, но с таким звуком, будто сопротивлялась.
***
Его квартира была на Каширке, однушка в панельном доме, третий этаж без лифта. Я поднималась по лестнице и чувствовала запах, который бывает только в подъездах таких домов: бетон, сигареты и чей-то борщ, просочившийся через вентиляцию.
Дверь он открыл не сразу. Я слышала шаги, медленные, с паузами, и стук чего-то металлического об пол. Костыль.
Когда дверь распахнулась, я увидела его лицо. Виктор похудел. Не так, как худеют от диеты, а так, как худеют от того, что некому готовить и неохота самому. Щёки ввалились, футболка висела на плечах, и правая штанина была подвёрнута до колена, под которым белела повязка.
– Заходи, – сказал он.
Я зашла и сразу увидела кухню. Точнее, увидела раковину. В ней стояла башня из тарелок, три кружки, сковорода с присохшими макаронами. На столе лежал пульт от телевизора, пакет с хлебом и пустая упаковка из-под обезболивающего.
В комнате на диване скомканное одеяло. Рядом на полу бутылка воды, телефон и алюминиевый костыль, прислонённый к подлокотнику.
– Давно так? – спросила я.
– Четвёртый день.
Четыре дня. Человек четыре дня жил один после операции и не мог нормально дойти до туалета. Я поставила сумку на стол, вытащила гречку и тушёнку. Руки делали привычное: открыть шкаф, найти кастрюлю, включить воду. Кастрюля была в нижнем ящике, и я наклонилась, чтобы достать, и вдруг подумала: я знаю, где в чужой квартире кастрюля, потому что у всех мужчин, которые живут одни, кастрюля лежит в нижнем ящике, рядом с крышками, которые не подходят.
Виктор стоял в дверном проёме, опираясь на костыль, и смотрел на меня. Не с благодарностью. С чем-то другим. С тем выражением, которое бывает у человека, когда он понимает, что чужая доброта обходится ему дороже, чем собственная гордость.
– Спасибо, – сказал он.
– Не за что, – ответила я.
И это было правдой. Потому что я приехала не ради него.
***
Когда гречка сварилась, я разложила её по двум тарелкам. Виктор сел за стол, костыль поставил рядом. Он ел медленно, как человек, который давно не ел горячее. Ложка подрагивала в пальцах.
Я не ела. Смотрела на его руки. Руки изменились больше всего. Раньше у него были сильные кисти, широкие, с мозолями от типографского станка. Теперь пальцы стали тоньше, а на правом указательном появилось жёлтое пятно от сигарет. Он не курил, когда мы были вместе.
– Когда Кристина уехала? – спросила я.
– В понедельник. На второй день после выписки.
– Она знала, что тебе нельзя одному?
– Знала.
Он не поднял глаз. Ложка звякнула о край тарелки.
– У Даньки аденоиды. Ей нужно было к врачу в Воронеже. И мать её давно звала.
– Но она могла поехать после того, как тебе станет лучше.
Виктор промолчал. И в этом молчании я услышала то, чего он не сказал: она не хотела ждать. Не аденоиды были причиной. Причиной было то, что ухаживать за лежачим мужем в двадцать восемь лет не входило в её планы.
Я встала и начала мыть посуду. Вода из крана шла еле тёплая. В этом доме всегда были проблемы с горячей водой, я помнила по рассказам. Нет, не помнила. Я впервые была здесь. Это его новая жизнь, его новая квартира, его новая раковина с чужими тарелками.
Губка была старая, сухая, и я сначала подержала её под водой, пока она не размякла. Тарелки отмывались плохо. Жир присох, и мне пришлось тереть каждую дважды, с нажимом, и я тёрла с такой силой, будто отмывала не тарелки.
Из комнаты донёсся стук костыля об пол. Виктор встал и пошёл к дивану. Я выключила воду и прислушалась. Диван скрипнул. Потом тишина.
Когда я вошла в комнату, он лежал на боку, лицом к стене. Одеяло натянуто до подбородка. На полу рядом с костылём лежал телефон, экраном вниз.
Я подняла костыль, прислонила к стене так, чтобы он мог дотянуться, не вставая. Положила бутылку воды ближе. Выключила свет.
Уже в прихожей, застёгивая куртку, я увидела на вешалке детскую шапку. Маленькую, синюю, с помпоном. Данькину.
Шапка висела криво, на одном крючке, и помпон свисал вниз, как будто устал.
Я вышла и закрыла дверь. На лестничной клетке пахло борщом и бетоном. Телефон в кармане молчал. Но пока я спускалась на первый этаж, мне пришло сообщение от незнакомого номера. Три слова: «Не приезжайте больше».
В следующей главе вы узнаете, кто на самом деле написал «Не приезжайте больше» и почему детская шапка на вешалке — не просто забытая вещь. Тамаре предстоит телефонный разговор, который раскроет истинные причины отъезда Кристины, а красная отвёртка, случайно оказавшаяся в её кармане, станет молчаливым доказательством того, что границы между помощью и возвращением уже начали стираться. Вас ждёт неожиданный звонок, которого героиня не слышала целых пять лет.
Подпишитесь, чтобы не пропустить уведомление о выходе второй части