Наталья Кузнецова

– Папа, у тебя руки трясутся. Дай я сама. Вера забрала у меня вилку и положила её так, как кладу я. Зубцами вровень с краем тарелки, ручкой на два пальца от скатерти. Я этому её не учил. Просто она тридцать лет смотрела, как это делаю я. А руки правда подрагивали. Не от старости. От того, что через час с вокзала приедет на такси Тамара, моя жена, которую я не видел два месяца, и я никак не мог решить, говорить сегодня или опять не говорить. Скатерть я достал утром. Ту самую, льняную, с тяжёлой вышивкой по краю, красным крестом по белому...

– Бабушкина стряпня против моей. Угадайте, кто проиграет. Я сказала это в камеру, ровно в кольцевую лампу, и улыбнулась так, как улыбаются, когда уже знают исход. На столе передо мной лежали две тарелки. На одной моя котлета, ровная, с хрустящей корочкой, рядом соус из трёх трав. На другой то, что я слепила по тетради: серое, плоское, пахнущее луком и хлебом. Тетрадь я держала в руке, для кадра. Старая, в коленкоровой обложке, разбухшая от вложенных бумажек. На развороте, прямо под рецептом, темнело пятно, в которое впитался не один год кухни...

– Не вешай его на эти плечики, Зин. Деревянные возьми. Я обернулась. Племянница стояла в дверях с коробкой, и я даже не услышала, как она вошла. – На какие повесила, на таких и висит. Тебе-то что. – Оно тяжёлое. На проволочных горб вытянет на плечах. Я держала Риммино зимнее пальто на весу и вдруг поняла, что Катя права. В гардеробе я бы за такое сама себя отчитала. Тяжёлую вещь на проволоку не вешают, плечо ползёт, рукав встаёт колом. Тридцать лет я принимаю чужие пальто и развешиваю их так, чтобы человек после концерта надел вещь, а не мятую тряпку...

– Уберёшь ты эту рухлядь или мне в управляющую идти? Нелли стояла в проёме своей двери, в халате, держала чашку обеими руками. На холодильник, на мой палец, на меня саму не смотрела. – Иди, – сказала она. И закрыла дверь. Вот и весь разговор. Я осталась в тамбуре одна, с этим «ЗИЛом» под боком, белым когда-то, а теперь жёлтым, как старая простыня, которую кипятили не одну сотню раз. Он стоял в нашем общем тамбуре, между двух квартир, и занимал ровно ту стену, где у меня всегда висели сумки и стояла обувь по сезону...

Лампу я хотела вынести в первый же вечер. Стояла на подоконнике, абажур в горошек, шнур перемотан синей изолентой, и от неё пахло чужим домом. Я взялась за неё двумя руками, как берут то, что собираются отнести к мусорным бакам. И не отнесла. Щёлкнула кнопкой просто так, проверить, работает ли. Лампа загорелась тёплым, желтоватым, и на абажуре проступил ровный круг, выгоревший за чьи-то годы под этим самым светом. Я стояла посреди пустой комнаты, где не было ни занавесок, ни стола, ни меня настоящей, и думала: вот единственное, что тут живое...

Уровень лёг на стену, и пузырёк уполз к краю. Не на волос, не на палец даже. На полтора. Я приложила второй раз. Потом провела ладонью по штукатурке от пола к потолку, как делала на объектах всю жизнь. Стена заваливалась внутрь. Та самая стена, которую мой зять штукатурил три дня и за которую я ему отдала деньги по смете, не считая. – Паша, – позвала я в коридор. – Иди сюда. С уровнем своим иди. Он пришёл. Вытер руки о штаны, посмотрел на пузырёк, на меня. И не сказал ничего. Вот это «ничего» меня и подкосило сильнее завала...

– Вера Палладьевна, вы опять третью ночь подряд. Так нельзя. Механик стоял в дверях диспетчерской с путёвкой в руке, а я как раз снимала с доски фишку Зуева и ставила на её место другую. Доска у меня во всю стену, в ячейках таблички с фамилиями и номерами машин, и я их каждое утро переставляю, кто на линию, кто в ремонт, кто отдыхает. Зуев лёг с давлением, его рейс надо было закрыть, и я закрыла. Собой. – Можно, Гриша. Вон сколько лет можно. Я не обернулась. Если обернёшься, он увидит лицо, а лицо у меня в ту зиму было такое, что водители при встрече сбавляли шаг...

– Мама, я же на работе, я перезвоню. И короткие гудки. Я держала трубку и слушала их так, как слушала их сорок лет назад в наушниках, на пункте. Только тогда гудки были чужие, а теперь мои. В книжке за этот месяц у дочери стояло три палочки. У меня одиннадцать. Я считала. Сама не знаю зачем, но считала. Книжка лежала у телефона, старая, в коленкоровой обложке, с пружинкой вместо шнурка. Я завела её ещё когда работала. Привычка такая: всё, что звонит, надо записать. Кто заказал, на какой город, во сколько соединили, сколько минут...

Записку я заметил уже в темноте, когда ткнул брелоком и фары мигнули. Белый уголок торчал из-под дворника, прижатый к стеклу. Я подумал: всё, приехали. Сейчас будет что-то про мою мать, про то, что я козёл и где мои глаза. Я этих записок за восемь лет на машине навидался. Маршрутный лист у меня под сотню точек в неделю, паркуюсь где придётся, и где придётся, там обычно и пишут. Я выдернул листок. Развернул под фонарём. И завис. Почерк был детский. Крупный, с нажимом, буквы пляшут, «р» завалена набок...

– Убери в чехол, Тома. Не сегодня. Я стояла перед раскрытым шкафом, держа платье на вытянутых руках, а сестра смотрела на меня из кресла так, будто я собралась выйти в нем на мороз без пальто. Синий крепдешин, лиф по косой, на подоле еще держалась намёточная нитка, которую я все тридцать лет собиралась спороть. Сегодня у Риммы был день рождения. Сегодня я наконец решилась. – А когда же тогда, Римма? Когда я его надену? Она не ответила. Поправила на коленях плед и отвернулась к окну. В эту минуту я поняла: мы спорим из-за этого платья последние лет двадцать, а на самом деле – совсем о другом...

– Зинаида Петровна, вы Колесниковой опять открытку выписали, а её полгода как нет. Внучка сказала это, не поднимая головы от стола, и продолжила раскладывать конверты по стопкам. А у меня в руке так и осталась ручка с недописанным адресом. Я смотрела на строчку «Колесникова Р. А., с праздником, здоровья» и не понимала, как это полгода. Я же ей в прошлом месяце звонила. Вернее, набирала. Вернее, не дозвонилась, но это бывает, у людей телефон отключают за неуплату, у меня самой отключали. В книжке против её фамилии стояла дата...

– Вы опять трогали мои вещи, Зоя? Невестка не ответила. Стояла в дверях моей комнаты, прижав к груди ту самую жестяную коробку из-под чая, и смотрела куда-то мимо меня, в угол, где у меня висел рабочий халат. Я только что вернулась со смены, нашла коробку открытой на своём столе и решила, что она рылась. – Я спрашиваю, – повторила я громче. Она поставила коробку. Тихо, без стука. И ушла на кухню, к сыну. Вот с этого, если честно, всё и начиналось три года. Не с большого, не с крика. С того, что человек уходит, когда ты ждёшь ответа...