Наталья Кузнецова

Я никогда не летала на самолёте. В смысле, один раз собиралась, ещё при Союзе, но рейс отменили, а потом стало не до самолётов, и я как-то с этим смирилась. Мне под шестьдесят. С молодости работаю провизором в аптеке на Советской. Каждое утро открываю замок, включаю свет, надеваю халат с логотипом на кармане. Раскладываю по полкам: слева рецептурные, справа безрецептурные, внизу перевязочные. Почерк врачей читаю быстрее, чем они сами пишут. Руки сухие от антисептика, кожа на пальцах давно потеряла узор...

На майской поляне у излучины нашей подмосковной Истры, между двумя кривыми берёзками и неровно разложенным брезентом, мой свёкор Геннадий Семёнович, восьмидесяти двух лет от роду, бывший мастер автоколонны №2173, перенёсший два инсульта и одну зиму без жены, сидел на раскладном алюминиевом стуле, смотрел в сторону воды и резал колбасу тем своим складным ножом, который я знала уже почти тридцать лет, и, как выяснилось, не знала вовсе. Нож этот, небольшой, с костяной щёчкой, с надписью «На память. Ялта...

Калужские поздние осени, в которых небо висит низко, как старая занавеска у бабушки на даче в Турынино, и, кажется, в любом окне соседнего дома сидит женщина, которая уже всё про тебя знает. Я тогда ходила по этому небу с коляской, в которой спал мой полугодовалый Ванечка, и думала только об одном: как бы пройти ещё триста метров до дома, не разбудив, не уронив, не расплакавшись самой. В сумке у меня лежали "пирамидки" для занятий со старшими детьми, лимонная булочка из пекарни на углу и распечатка платёжного поручения...

Контора наша – областная библиотека, точнее, её самый дальний и самый пыльный отдел, краеведческая оцифровка, помещалась, по логике этого учреждения, в подвальном этаже, окнами в двор хозчасти, где целыми днями переставляли с места на место ящики, никому не нужные, как и сама эта оцифровка. Я работала тут уже семь лет: переводила в цифру метрические книги, газеты «Заветы Ильича» за сорок седьмой год, фотоархивы с подписями карандашом по краю («Зинаида с дочкой, Сухуми, неустановленный год») и думала иногда, что моя личная биография к этому моменту уже тоже неустановленный год...

Она сидела на скамейке у третьей платформы. Без сумки с едой, без журнала на коленях, без взгляда на табло. Я заметила её в начале смены, часов в шесть вечера. Октябрь, темнело рано, и фонарь над третьей платформой мигал с левой стороны. Мигал уже вторую неделю. Я дважды писала заявку на ремонт, ответа не было. На маленьких пригородных станциях заявки живут долго. Иногда дольше, чем сами фонари. Станция у нас тихая. Электрички ходят часто, плюс три дальних пассажирских, грузовые я не считаю. Работаешь здесь двадцать лет и начинаешь различать поезда по звуку...

Мать ни разу в жизни не видела моря. Я узнала об этом не от неё и не при ней. Через неделю после похорон я приехала в её квартиру разбирать вещи и первым делом полезла на верхнюю полку шкафа, потому что туда мать складывала всё, что считала важным. Там стояла коробка из-под зимних сапог. Обычная, картонная, серая от пыли. Мать перетянула её бельевой резинкой, толстой, рыжей, из тех, что продаются бобинами в хозяйственном. Она так делала с любой коробкой: перетягивала резинкой, будто крышка сама откроется и всё рассыплется...

Знаете, я не люблю, когда чужие руки трогают мою работу. Юбку я подкалывала четвёртый день. Заказчица серьёзная, Зинаида Петровна, ходит в одном фасоне с восемьдесят пятого года, и всякий раз приносит ткань потолще, чем в прошлый раз. Я не жалуюсь. От неё у меня хлеб. В то утро я шила и слушала, как гудит холодильник на кухне. Гудит он по-разному. Если громко, опять что-то с резиновой прокладкой у дверцы. Если тихо, никто к нему сегодня не подходил. Телефон лежал на тумбочке. Раньше он звонил часто...

Чайник кипел уже третий раз. Я не помнила, зачем поставила его в первый. Муж уехал во вторник. Сказал «Челябинск, две недели, не звони, там связь плохая». Я кивнула. Я всегда кивала. Это была наша негласная договорённость: он говорит «связь плохая», я молчу. На стуле висел его серый пиджак. Тот, в котором он не уехал. Я смотрела на пиджак уже второе утро и не убирала. Не то чтобы это что-то значило. Просто пиджак висел, а я его не трогала. В кармане я нашла квитанцию. Не из Челябинска. Соседний район, такси, позавчерашний вечер...

Шубу мама носила тридцать два года. Я приняла её обратно из шкафа в субботу, в тот час, когда пахло остывшим борщом и валерьянкой, и поняла, что её там больше нет. Шкаф был открыт. В нём висели мамины халаты, два платья, синяя кофта с вытянутыми локтями. Между плечиками – пустота, как будто кто-то выдрал страницу из середины книги. На полу под вешалкой лежал чехол. Пустой, расстёгнутый, с обрывком сухой нитки на молнии. Я двадцать лет работаю в химчистке. У нас на «Снежинке» три цеха, и я знаю, как...

Рубашка пахла не моим порошком. Я держала её и понимала это медленно, как остывает вода в чайнике. Знаете, как бывает. Вроде всё на месте. Машинка гудит, на полу мокрый след от тапка, на батарее сохнет наволочка. А что-то одно, и весь дом не твой. Я с утра поставила стирку и забыла. А точнее, не забыла. Поставила режим, нажала старт, ушла на работу. А машинка стояла потом весь день. Когда я вернулась, в окошке было видно: бельё кучей на дне, прижатое к стеклу, влажное и прокисшее. Я тянула вещи по одной, привычно...

В семь утра пришло сообщение. Списали восемнадцать тысяч четыреста. По кредиту, которого у меня не было. Я сидела на кухне, на своём стуле, и держала телефон в правой руке. В левой была кружка с чаем. Чай был горячий, и я его не пила, я просто его держала. На столе напротив меня стояла ещё одна чашка. С отколотым краем. Это была Риммина – она всегда брала эту, когда приходила. Кружка осталась с вечера. Римма вчера улетела. В Турцию. Билет покупала сама, я её даже не провожала, она вызвала такси, и я только закрыла за ней дверь...

Туфли стояли в коробке на верхней полке шкафа. Я достала их утром, провела пальцем по коже и положила обратно. Коробка была светлая, картонная, с тиснёной надписью на крышке. Внутри пахло новой кожей и тем странным клеем, который всегда напоминает о школьных мастерских. Я закрыла шкаф. Проверила ручку. Нора подошла и ткнулась носом в колено. – Через два дня, – сказала я ей. – Будь умницей. Она шумно выдохнула в пол, легла у батареи и закрыла глаза. В кухне чайник щёлкнул сам. Виктор сидел за столом с газетой, которую давно уже никто не выписывал, а он всё равно приносил с работы...