Я узнала об этом не от матери. От нотариуса.
Он позвонил уточнить адрес, потому что в документах стоял старый индекс, и я сначала подумала, что речь о моей доверенности на оплату коммунальных. Но нотариус назвал другую фамилию. Не мою.
– Алексей Павлович Горюнов, племянник дарителя, – сказал он, и я переспросила дважды, потому что слово «даритель» не укладывалось рядом с моей матерью.
Она не дарила. Она держала. Тридцать лет я знала её именно такой: женщиной, которая проверяет замок на сарае, пересчитывает банки с вареньем и никогда не выбрасывает квитанции. Мать хранила даже чеки из «Пятёрочки», складывала их стопкой в жестяную коробку из-под монпансье, и я находила эти чеки каждый раз, когда искала отвёртку.
А тут «дарение».
Я положила трубку и посмотрела в окно. Наш дом стоял через забор от её дачи. Буквально: я могла видеть её крыльцо, не вставая с табуретки. И видела. Каждый день. Тридцать лет подряд.
Лёша Горюнов приходился мне двоюродным. Сын тётки Зои, маминой старшей сестры, которая умерла в две тысячи девятом. Лёша жил в Новосибирске, работал на чём-то, связанном с вентиляцией, и появлялся раз в четыре-пять лет с бутылкой коньяка и коробкой конфет. Мать принимала его на веранде, наливала чай в парадную чашку с золотой каёмкой, ту самую, которую я для себя не доставала ни разу.
И вот этот Лёша получил дачу.
Не я. Не Рита, которая жила через забор, которая меняла прокладки в кранах, которая возила мать на маммографию в областную больницу и ждала четыре часа в коридоре, потому что мать боялась оставаться одна.
Я могла бы позвонить ей сразу. Но не позвонила.
Вместо этого я вышла во двор и посмотрела на её крыльцо. На ступеньках стояла лейка, зелёная, с отбитым носиком. Я купила эту лейку три года назад, когда старая проржавела насквозь. И вот она стояла там, на чужом теперь крыльце, как будто ничего не изменилось.
Но изменилось всё.
Муж Серёжа пришёл с работы, увидел меня во дворе и спросил, почему я стою босиком на мокрой траве. Я не заметила, что трава мокрая. Не заметила, что разулась.
– Мать переписала дачу на Лёшку, – сказала я.
Он поставил сумку на скамейку. Не сел, не обнял. Просто поставил сумку и повернулся ко мне всем телом, будто я сказала, что кто-то умер.
– На какого Лёшку?
– На племянника. Зоиного сына.
– Это которого мы видели на похоронах?
– На похоронах. И ещё один раз на юбилее.
Серёжа молчал так долго, что я успела заметить муравья на его ботинке.
– Она тебе объяснила?
– Нет. Я узнала от нотариуса.
Ночью я лежала и считала. Не деньги. Я считала часы.
Пятнадцать лет я стригла её газон, потому что у матери болела спина. Каждую субботу, с мая по сентябрь, это двадцать суббот в году, триста суббот за пятнадцать лет. Я перекрасила забор дважды. Заменила три доски на крыльце, потому что они прогнили после дождей в четырнадцатом году. Вызывала электрика, когда замкнуло проводку. Оплачивала земельный налог, потому что мать говорила, что пенсии не хватает, и я не спорила, потому что не спорила с ней никогда.
А Лёша привозил коньяк.
И конфеты.
И пил чай в парадной чашке с золотой каёмкой.
Утром я пошла к ней. Через калитку в заборе, которую я сама врезала семь лет назад, чтобы не обходить по улице. Мать сидела на веранде, перебирала семена в бумажных конвертиках. На столе стоял чай в обычной чашке, не парадной. Парадная, видимо, ждала гостей подостойнее.
– Мам, – сказала я. – Мне позвонил нотариус.
Она не подняла глаз от семян. Пальцы продолжали перебирать конвертики, мелкие, подписанные её почерком: «бархатцы», «укроп», «петрушка кудрявая».
– Я знала, что позвонит, – ответила она.
– И ты не хотела мне сказать сама?
– Я бы сказала.
– Когда?
– Когда будет время.
Время. У неё всегда было время. Она могла ждать годами. Могла молчать месяцами. Могла класть квитанции в жестяную банку и не объяснять, зачем. А я не умела ждать. Я привыкла делать. Косить, красить, возить, оплачивать. Мне казалось, что делать и значит любить. Что руки заменяют слова.
– Почему Лёша? – спросила я.
Мать наконец посмотрела на меня. И в её глазах было что-то, чего я раньше не замечала. Не вина. Не стыд. Что-то вроде упрямого терпения, как у человека, который знает ответ, но не уверен, что его услышат правильно.
– Ты не поймёшь, – сказала она.
И я ушла.
Через калитку, которую сама врезала. По дорожке, которую сама выложила плиткой. Мимо грядок, которые сама копала каждый апрель. Всё это было моим трудом. Но земля под ним теперь принадлежала Лёше.
Дома я достала из ящика старый конверт. В нём лежала единственная фотография тётки Зои, Лёшиной матери. Зоя стояла у этой самой дачи, молодая, в ситцевом платье, и улыбалась так, будто ей пообещали что-то хорошее. На обороте маминым почерком было написано: «Зоя, лето 1987, последнее хорошее».
Последнее хорошее.
Я перевернула фотографию обратно и долго смотрела на крыльцо, которое тогда ещё было новым. Ступеньки ровные, перила без трещин. И Зоя, живая, с горстью смородины в ладони.
Что случилось в восемьдесят седьмом?
И при чём тут Лёша, которому тогда было четыре года?
Я позвонила Серёже на работу и сказала, что еду в город. Он спросил зачем. Я не знала зачем. Но знала, что ответ не на даче и не на веранде с семенами. Ответ где-то в том «последнем хорошем», которое мать подписала на обороте чужой фотографии.
Вот что я знала точно: Лёша приедет в пятницу подписывать бумаги на межевание. Три дня. У меня было три дня, чтобы понять, за что мать отдала ему тридцать лет моего труда.
Что было написано на обороте Зоиной фотографии и что мать имела в виду под «последним хорошим», об этом во второй части. Подпишитесь и точно не пропустите продолжение