Я приехала на Речную двадцать третьего марта, через девять дней после похорон. Замок на калитке проворачивался туго, и я провернула его дважды, прежде чем поняла: кто-то поменял личинку.
Брат стоял на крыльце в отцовской куртке. Куртка была ему велика в плечах, но Лёша носил её так, будто она держала его, а не он её. В руке дымилась кружка с отбитой ручкой. Я узнала кружку. Мамина, из набора, который она купила в девяносто восьмом на рынке у вокзала, когда ещё верила, что сервиз должен быть парным.
– Ты поменял замок, – сказала я вместо «привет».
– Старый заедал.
Он не посмотрел на меня. Смотрел на забор, на соседский двор, на ветку яблони, которую мать просила спилить каждую весну и каждую весну оставляла.
Я поставила сумку на ступеньку. Ступенька была новая, из светлой доски, и я вспомнила, что старая проломилась ещё в январе, когда приезжала скорая. Мать тогда отказалась ехать в больницу. Сказала: «Домой повезите, если что». Я стояла рядом и держала её за локоть, а Лёша сидел в машине и курил. Он вообще не заходил в дом последние полгода.
А теперь стоял на крыльце, как хозяин.
Внутри пахло хлоркой и чем-то сладким, цветочным, как от тех саше, что мать вешала в шкаф. Я повесила пальто на крючок. Крючков было четыре: мамин, папин, мой и Лёшин. Папин пустовал двенадцать лет. Мамин, теперь девять дней.
– Я к нотариусу ездила на прошлой неделе, – начала я.
Лёша поставил кружку на подоконник. Не на стол, не на полку. На подоконник, где мать всегда держала герань. Герань стояла тут же, политая и живая, и я подумала: он её поливает.
– Знаю, – сказал он. – Мне тоже звонили.
– Тогда ты знаешь, что дом на двоих. Пополам.
– Знаю.
Он повернулся. Глаза были мамины, серые, с тёмным ободком, и в этот момент я увидела не брата, а её. Так бывает после похорон: лица живых начинают проступать чужими чертами, как водяные знаки на бумаге.
– Я не буду продавать, Нин.
Я села на стул. Стул скрипнул. Я знала этот скрип, он жил в доме дольше нас обоих.
– Подожди. Давай по порядку.
– Нет порядка. Я обещал маме. Дом остаётся.
Он сказал это тихо. Без нажима. Так говорят о решении, которое принято не сейчас, а давно, и спорить с ним бесполезно, как спорить с фундаментом.
Я открыла сумку, достала папку. В папке лежала справка из банка. Четыреста двадцать тысяч рублей. Это был мой долг. Потребительский кредит, который я взяла два года назад, когда муж ушёл и оставил пустую квартиру, съёмную, с долгом за три месяца. Я платила по двадцать две тысячи в месяц, и каждый месяц после оплаты у меня оставалось на еду, транспорт и дочку, и всё, и больше ни на что.
– Лёш, посмотри.
Он не взял бумагу. Он смотрел на герань.
– Я знаю про твой кредит.
– Тогда ты понимаешь.
– Я понимаю. Но дом не продаётся.
Мы стояли в кухне, где мать кормила нас обоих. Клеёнка на столе была та же. Я помнила рисунок: вишни, листья, белый фон, пятно от утюга в углу, где я когда-то забыла подставку. Пятно было моим, и я всю жизнь виновато проводила по нему пальцем, когда приезжала.
Сейчас провела тоже. Привычка.
– Ты хоть представляешь, сколько стоит этот дом? – спросила я.
– Представляю.
– Два с половиной миллиона, если с участком. Моя доля, миллион двести. Мне хватит закрыть кредит и внести первый взнос на однушку. Для Маши. Для дочери, твоей племянницы.
Он молчал. Потом достал из кармана ключ. Новый ключ, от нового замка. Положил на стол, рядом с клеёнкой, рядом с пятном от утюга.
– Вот твой.
Я посмотрела на ключ. На латунный зубец, на кольцо без брелока.
– Ты что, думаешь я буду приезжать сюда жить?
– Мама хотела, чтобы дом остался.
– Мама хотела, чтобы мы были в порядке.
– Нет, Нина. Мама хотела, чтобы дом остался. Она сказала мне. В январе. Когда скорая уехала.
Он отвернулся к окну. За окном темнело. Март на Речной темнеет быстро, и свет в кухне делался жёлтым, и тени становились гуще, и казалось, что стены сужаются.
Я убрала справку обратно в папку. Встала. Подошла к раковине и открыла воду. Руки мыть не надо было. Просто нужен был звук, кроме этой тишины.
А потом я увидела на полке, над раковиной, за банкой с солью, тетрадку. Обычную тетрадку в клетку, с зелёной обложкой, и на обложке маминым почерком было написано: «Дом».
И я ещё не знала, что в этой тетрадке на третьей странице будет список, от которого Лёшино обещание зазвучит совсем иначе. Об этом в следующей части рассказа, подписчики обязательно получат уведомления