Начало первой части 👇
Начало второй части 👇
Глава 6. Последний переход
С казачьим отрядом Прохора Ветлицына стрельцы прошли два дня без происшествий.
Степь молчала. Татары исчезли — будто их никогда и не было. Карагул косился по сторонам, нюхал воздух, но ничего подозрительного не находил.
— Тишина, — сказал он на вторую ночь. — Не нравится мне эта тишина.
— Думаешь, засада? — спросил Иван Мошкин.
— Думаю, они знают, что мы с казаками. Сто против полусотни — невыгодно. Ждут, когда разделимся.
— Не дождутся.
Но Мошкин понимал: до русских застав оставалось полтора дня пути, а у казаков были свои дела. Ветлицын уже говорил, что дальше пойдёт на юго-восток — там, по его словам, «татары гнездо свили, надо разорять».
— Значит, прощаемся, — сказал Мошкин атаману утром третьего дня.
— Прощаемся, — кивнул Ветлицын. — Вы идите на север, я на восток. Держитесь балок — там след труднее найти. И не стреляйте без нужды. Порох берегите.
— Будем беречь.
Ветлицын глянул на Марию, стоявшую у телеги, потом на раненых — Климова, который уже почти не хромал, и Сенцова, всё ещё державшегося за бок.
— Бабу берегите особенно, — сказал он тихо. — В степи женщина дороже золота. Для чужих — добыча. Для своих — жизнь.
— Знаю, — ответил Мошкин. — Спасибо, атаман.
— Бог в помощь.
Казаки свернули лагерь и ушли на восток, быстро, как умеют только вольные люди. Через час от их стоянки остались только примятая трава да далёкий столб пыли на горизонте.
Мошкин посмотрел на своих. Сорок человек. Сорок из сорока двух.
— Дальше сами, — сказал он. — Последний рывок.
До русских застав оставался день.
Земля изменилась. Трава стала ниже, появились кусты, потом — редкие деревца. Это была граница — между степью и лесом, между Диким Полем и Русью.
— Ещё немного, — сказал Карагул. — Ещё вёрст пятнадцать — и увидите дозорных.
— А татары? — спросил Логин Макаров.
— Татары тоже это знают. Если хотят ударить — ударят здесь. На последнем рубеже.
Мошкин приказал идти плотнее — телеги в центр, пехота по бокам, разведчики впереди. Ивана Лукьянова и Назара Жилина отправил вперёд, на полверсты, чтобы не нарваться на засаду.
Шли молча. Даже Мартын Сенцов, обычно брюзжавший на каждом шагу, сжал зубы и не издал ни звука.
Мария шла рядом с Мошкиным. Впервые за весь путь она не пряталась — шла открыто, подняв голову.
— Ты чего? — спросил он.
— Хочу запомнить этот день, — ответила она. — В лицо посмотреть тому, кто решит, жить нам или нет.
— А если никто не решит? Если просто дойдём?
— Значит, Бог решил.
Засада ударила на закате.
Их было около сорока — татары, ногайцы, черкесы — Мошкин не разбирал. Они вылетели из балки, за которой начинался уже русский лес, и рванули к телегам с диким воем.
— Огонь! — крикнул Мошкин.
Грохнуло. Трое упали, лошади смешались, но остальные не остановились. Сабли сверкали на закатном солнце, кони храпели, летела земля из-под копыт.
Иван Климов встретил первого всадника прикладом — сбил с коня, добил ножом. Сам получил удар по голове — устоял.
Федька Уваров стрелял с колена — каждый раз перезаряжался под крики «быстрее, быстрее!».
Назар Жилин рубился с двумя сразу — сабля в одной руке, нож в другой. Лицо у него было белое, злое, неузнаваемое.
Мартын Сенцов одной рукой держал пищаль, второй — культёй — нажимал на спуск.
— Ложись, гады! — орал он. — Вас тут сорок, а мы русские!
Марию Мошкин успел закинуть в телегу, под мешки, и забыл про неё — некогда было. Он бился плечом к плечу с Лукьяновым, отбиваясь от наседавших всадников.
— Держись, Ваня! — крикнул Лукьянов. — Сейчас они сломаются!
— Не сломаются! — крикнул в ответ Мошкин. — Слишком поздно отступать!
Татарин рубанул его по плечу — сабля скользнула по турецкому халату, только царапнула кожу. Мошкин ударил в ответ — ятаганом, который нёс с собой ещё с галеры. Попал в шею. Всадник рухнул, увлекая его за собой. Мошкин упал, ударился головой о колесо телеги. В глазах потемнело.
Он услышал голос Карагула — старик кричал на своём языке, что-то властное, резкое. Татары заколебались. Потом ещё чей-то голос — с севера, с русской стороны, — громкий, раскатистый:
— Эй, вы там! А ну кыш, нехристи!
Мошкин поднял голову. Сквозь мельтешение теней, лошадиных крупов и сабельных вспышек он увидел всадников в русских кафтанах. Десятка три. С рогатинами, с пищалями, с топорами на длинных рукоятях.
Дозор. Русский дозор.
Татары заметили их тоже. Постояли секунду, оценивая — много, не одолеть, — и ушли. Растворились в сумерках так же быстро, как появились.
— Гони! — крикнул кто-то из дозорных. — Не уйдёте, псы!
Но Мошкин прошептал: не надо. Не гоните. Пусть идут. Мы живы.
Он поднялся, держась за телегу. Голова кружилась, плечо саднило. Мария уже вылезла из-под мешков, обнимала его, что-то говорила — он не слышал, только чувствовал её тёплые ладони на лице.
— Живой, — сказал он ей. — Кажется, живой.
Русский дозорный — усатый мужик в драном тулупе, с медным крестом на груди — подошёл к Мошкину и глянул подозрительно:
— Ты кто?
— Стрелец московский, — ответил Мошкин. — Иван Мошкин. Был в турецком плену семь лет. Бежал. Привёл сорок человек.
— Сорок? — усатый оглядел поле, где валялись татарские и русские тела. — Сколько из них живы?
Мошкин оглянулся. Лукьянов стоял, прижимая руку к раненому боку. Жилин вытирал саблю. Климов сидел на земле, улыбался. Сенцов считал убитых.
— Двадцать восемь, — сказал он хрипло. — Похоже, двадцать восемь.
— А было?
— Сорок два.
Усатый помолчал. Снял шапку, перекрестился.
— Добро пожаловать домой, стрелец. — Он протянул руку. — Я — Пётр Холмогоров, десятник белгородской заставы. Вы — на русской земле.
Мошкин взял руку. Пожал. И только тогда позволил себе упасть — сел на землю, прислонился спиной к телеге и закрыл глаза.
Семь лет. Сорок два человека. Двадцать восемь в живых.
Он пришёл.
Конец шестой главы.
#Султанийе #ИванМошкин #РусскаяЗемля
Глава 7. Русская земля
Они перешли границу в сумерках, когда небо на западе ещё горело, а на востоке уже зажглись первые звёзды.
Пётр Холмогоров, десятник белгородской заставы, вёл их короткой дорогой — через лес, минуя большие гарнизоны. Любопытных глаз не нужно, сказал он. Сначала — в баню, в церковь, к воеводе. Потом..
Иван Мошкин шёл по русской земле и не верил.
Под ногами была не пыльная степная труха, а мягкая лесная подстилка из прелых листьев. Пахло не полынью и конским потом, а грибами, сыростью и дальним дымком — печным, родным.
— Ты чего остановился? — спросила Мария, идя сзади.
— Запах, — сказал Мошкин. — Русский запах. Я его семь лет не чувствовал.
Она понюхала воздух, но для неё это был просто лес. Ничего особенного. Только Мошкин стоял с закрытыми глазами и дышал глубоко, как утопающий, который наконец схватился за берег.
— Идём, — сказал он, открывая глаза. — Нам ещё в баню.
Застава встретила их настороженно.
Небольшой острог из сосновых брёвен, десятка два изб, псарня, колодец с журавлём и облупленная церковка во имя Николая Чудотворца.
— Воевода Семён Барятинский, — представился встретивший их на воротах коренастый мужчина с окладистой бородой. — Слышал о вас, Мошкин. Слухи по степи бегут быстрее вас.
— Добрые слухи или худые? — спросил Мошкин, не снимая руки с ятагана.
— Разные. Одни говорят — герои. Другие — беглые рабы, которые туркам помогали, а теперь прикидываются воинами. — Барятинский посмотрел на Марию, на раненых, на обгорелые ружья. — Но живые вы. Тридцать человек с боем дошли от самой Каффы. Это дорогого стоит.
— Двадцать восемь, — поправил Мошкин. — Мы потеряли четырнадцать.
— Двадцать восемь, — согласился воевода. — Проходите. Баня готова. Священник ждёт.
Он посторонился, пропуская отряд.
Мария вошла следом за Мошкиным. На пороге перекрестилась и шагнула на русскую землю.
В бане они отмывались три часа.
Вода стекала чёрной. Стрельцы терли друг другу спины мочалами, матерились, смеялись и плакали — кто открыто, кто в уголок.
— Семь лет, — сказал Иван Климов, глядя, как с него стекает грязь. — Семь лет я не мылся по-человечески.
— Зато теперь отмоешься, — ответил Логин Макаров из соседнего шайки. — Отмоемся — и в люди выйдем.
— В какие люди? — спросил Назар Жилин. — Мы — бывшие рабы. Нам теперь только в монастырь или в солдаты навечно.
— А ты не каркай, — одёрнул его Мартын Сенцов, по привычке перевязывая культю даже в бане. — Придём в Москву — там разберут.
Мошкин сидел в углу, молчал. Грязь сходила с него слоями — турецкая, пыльная, многолетняя. На теле было столько шрамов, что живого места не оставалось.
— Иван, — позвал его Лукьянов. — Ты как?
— Нормально, — ответил Мошкин. — Думаю.
— О чём?
— О том, что когда мы были в степи, цель была одна — выжить. А теперь цели нет. Есть лес, баня, воевода. И неизвестность.
— Цель есть, — сказал Лукьянов. — Дойти до Москвы. Доказать, что мы не рабы. Жениться. Жить.
Мошкин посмотрел на него и впервые за много дней улыбнулся — нормально, спокойно, без боли.
— Ты, Иван, философ.
— А ты командир. Командиры должны философами быть.
Марию мыли в отдельной бане — женской, маленькой, с низким потолком.
Ей помогали две старухи из острога. Сначала шарахались — чужая, гречанка, не пойми какой веры. Потом увидели её спину — старые шрамы от турецкой плети — и замолчали. Мыли молча. Только одна, самая старая, прошептала:
— Бедная ты, девонька. Господь с тобой.
— Господь был со мной, — тихо ответила Мария. — Он послал мне Ивана.
Про Ивана она сказала впервые при чужих. И сама испугалась своих слов.
Церковная служба была короткой.
Священник — седой, сутулый, с добрыми глазами — служил молебен о здравии «воинов, от плена избавленных». Стрельцы стояли, непривычно крестились, непривычно кланялись.
Мошкин стоял ближе всех к алтарю. Он не молился — он смотрел на иконы и вспоминал. Семь лет. Семь лет он шептал «Господи, помилуй» в трюме, когда били, когда рядом умирали, когда сам почти умирал. А сейчас — стоишь, и ничего не надо просить. Потому что всё уже дали.
Мария стояла за его спиной. Смотрела на русские иконы, такие же, как в её греческих храмах — но другие. И чувствовала себя дома. Впервые за десять лет.
После службы священник подошёл к Мошкину, что-то хотел сказать, но раздумал. Просто положил руку на плечо — по-отечески, — и ушёл.
Мошкин не забыл. Запомнил это прикосновение на всю жизнь.
Воевода Барятинский устроил им ужин — небогатый, но сытный.
Каша с мясом, хлеб, квас, солёная рыба. Стрельцы ели молча, быстро, жадно — как собаки, которых накормили в первый раз за много дней.
— Завтра пойдёте на Белгород, — сказал Барятинский, подсаживаясь к Мошкину. — Там дьяки из Москвы. Будут спрашивать. Про каждую стычку, про каждого убитого, про каждый золотой, который вы нашли или потеряли.
— Мы ничего не нашли, — сказал Мошкин. — Мы потеряли четырнадцать человек.
— Дьякам нужны не люди. Им нужны бумаги. А бумаг у вас нет.
— Есть слово.
— Слово против слова. — Воевода вздохнул. — Я верю тебе, Мошкин. Но я — мелкая сошка. А в Москве сидят бояре, которые турок боятся больше, чем Бога. Если султан потребует выдать вас как воров галеры — могут и выдать.
— Выдадут? — спросил Мошкин спокойно.
— Не знаю, — честно сказал Барятинский. — Но ты готовься. Не к бою — к торгу.
Мошкин допил квас. Поставил кружку на стол.
— Мы идём в Москву, — сказал он. — Там разберутся.
Воевода хотел ответить, но передумал. Только кивнул и ушёл.
Ночью Мошкин и Мария сидели на крыльце воеводской избы.
Спать не хотелось — организм не верил, что опасность позади. Мария смотрела на звёзды — они здесь были другие, севернее, холоднее.
— Я не знаю ни одного русского обычая, — сказала она. — Не умею печь хлеб, не умею прясть, не умею молиться по-вашему.
— Научишься, — ответил Мошкин.
— А если не примут? Если для них я всегда буду чужой, «гречанка», «полонянка»?
Мошкин повернулся к ней. Взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.
— Для кого «чужая»? Для бояр? Для дьяков? Для толпы на базаре?
— Для всех.
— А для меня?
Она молчала.
— Для меня ты — та, кто ждал. Кто не предал. Кто шёл через степь, когда ноги не шли. Ты — моя семья, Мария. Остальное — не важно.
Она заплакала. Впервые за всё время — тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам, и она не вытирала их.
Мошкин обнял её. И они сидели так, пока не погасли в остроге все огни.
Утром отряд выступил в Белгород.
Двадцать восемь стрельцов, одна гречанка, старый татарин Карагул — он решил идти с ними до конца, «посмотреть на вашего царя» — и десяток провожатых от воеводы.
Мошкин шёл впереди, щурясь на солнце.
— Думаешь, это конец? — спросил его Лукьянов.
— Нет, — ответил Мошкин. — Это начало. Самое трудное — впереди.
Он не ошибся.
Конец седьмой главы.
#Султанийе #ИванМошкин #РусскаяЗемля #Баня #Церковь #Воевода #СорокДваИмени #ПродолжениеСледует
Продолжение следует
Пишите комментарии!
Если кто-то сильно хочет продолжение, поставьте + в комментариях.
Если плюсиков нет, значит я делаю вывод, что история затянулась😍😃 и опубликую её на ЛитРес ! Целиком!
Продолжение следует 👇