Начало тут 👇
Глава 8. Белгород. Приказная изба
Белгород встретил их серым небом и мокрым снегом.
Первая русская зима ударила внезапно — ещё утром шёл дождь, а к полудню всё замело. Иван Мошкин смотрел на хлопья, падающие с неба, и не мог надышаться. Снег пах свободой.
— Красиво, — сказала Мария рядом. — У нас в Смирне снега не было. Только дождь зимой.
— У нас в России снег — как благословение, — ответил Мошкин. — Укрывает землю, чтобы не мёрзла. И грехи наши.
Она не поняла, но кивнула.
Отряд провели прямо к приказной избе — длинному бревенчатому зданию с покосившимся крыльцом и зарешеченными окнами. На крыльце топтался дьяк в чёрном кафтане, с гусиным пером за ухом, и подозрительно щурился на подходивших.
— Кто такие? — спросил он, хотя ему уже доложили.
— Стрельцы, — сказал Мошкин. — Из турецкого плена бежали. Ведёт нас воевода Барятинский.
— Грамоты есть?
— Нет. Слово есть.
Дьяк поморщился. Повертел в руках какую-то бумажку, будто искал в ней ответ.
— Воевода Барятинский — человек честный. Если сказал, что вы те, за кого себя выдаёте, — я поверю. Пока поверю. — Он махнул рукой. — Заходите. Все. И бабу свою забирайте.
Внутри приказной избы было темно, душно, пахло кожей, чернилами и старым хлебом.
За длинным столом сидели трое: дьяк Степан Нестеров — тот самый, с крыльца, — подьячий Фёдор Колычев, молодой, с прыщавым лицом, и неизвестный Мошкину человек в тёмном, с цепью на груди, похожий на торговца.
— Кто таков? — спросил Мошкин, кивнув на незнакомца.
— Гость московский, — уклончиво ответил Нестеров. — Купец. Случайно в Белгороде оказался. Не обращай внимания.
Мошкин обратил внимание. Но виду не подал.
— Рассказывай, — велел дьяк. — С самого начала. Когда в плен попал, как бежал, где галеру взял, сколько турок убил, сколько своих потерял. И не ври — я проверю.
— Проверяйте, — сказал Мошкин.
И начал рассказ.
Говорил он три часа.
С перерывами на хлеб и воду. Стрельцы сидели в соседней горнице, ждали, молились. Мария сидела вместе с ними — её не позвали, и она не напрашивалась.
— Долго, — сказал Иван Лукьянов, глядя на дверь. — Чего они там не поделят?
— Бумаги, — ответил Логин Макаров. — Им нужны бумаги. А у нас их нет.
— Есть правда.
— Правда для дьяков — как вода для рыбы. Они в ней живут, но не замечают.
В горнице было холодно. Мартын Сенцов грел руки о чугунную печку, постукивая культёй по кирпичам. Назар Жилин сидел на лавке, прикрыв глаза, — то ли спал, то ли думал.
Иван Климов, уже почти здоровый, время от времени выглядывал в окно.
— Снег идёт, — сказал он. — Первый снег за семь лет.
— У нас на родине давно уже зима, — отозвался Федька Уваров, молодой, с перевязанным плечом. — Мать, поди, печку топит.
— Мать, — повторил Климов. — А помнишь ты её?
— Помню. Она пекла пироги с капустой. Я маленький был, сидел на печи и ждал.
Никто не смеялся. У каждого в отряде была такая память — о пирогах, о печи, о матери. И каждый боялся, что доедет до дома, а дома уже нет.
Когда Мошкин вышел из приказной избы, было уже темно.
Он был бледен, глаза впали, но держался прямо.
— Ну? — спросил Лукьянов, вскакивая.
— Записали всё, — сказал Мошкин. — Каждую стычку, каждого убитого. Допросят ещё вас — поодиночке. Если не совпадём в мелочах — значит, врём.
— А мы не врём, — сказал Жилин.
— Я знаю. Но они не поверят до конца. Слишком невероятная история.
— Почему невероятная? — спросил Федька Уваров. — Мы же на самом деле…
— Потому что на самом деле не бывает, — перебил Мошкин. — Для дьяков бывают только бумаги, которые можно предъявить. А у нас вместо бумаг — шрамы и память.
— А этого мало? — спросила Мария, подходя.
Мошкин посмотрел на неё. Взгляд у него был усталый, но твёрдый.
— Для бога — достаточно, — сказал он. — Для царя — может быть, тоже. А для дьяков — нет. Дьякам нужен пергамент с печатью.
Она взяла его за руку. Молча. Как всегда.
Ночью Мошкину не спалось.
Он вышел на крыльцо приказной избы, сел на ступеньки, смотрел на снег.
— Не спится? — раздалось из темноты.
Мошкин обернулся. Подошёл тот самый купец, что сидел на допросе, — человек в тёмном, с цепью на груди, лицом похожий на хорька.
— Не узнал меня? — спросил он, садясь рядом. — Я — Кирилл Опухтин, гость московский, торгую с Персией и с Турцией. О тебе, Мошкин, уже в Москве слухи ходят.
— Какие?
— Разные. Кто-то говорит — герой. Кто-то — вор, угнавший султанскую галеру. Если султан потребует выдачи, царь может и согласиться — чтобы войны не было.
— Мы не воры, — тихо сказал Мошкин.
— Я знаю. — Опухтин достал из кармана какой-то свёрток, протянул. — Это тебе. От людей, которые хотят помочь.
— Что это?
— Письмо к царю. Тебе и твоим людям — от купечества. Мы просим не выдавать вас туркам и дать поместья для жизни. Нас в Москве много. Дьяки нас слушаются. Не всегда, но иногда.
Мошкин взял свёрток, не разворачивая.
— Зачем вам это?
— Потому что если русские воины, бежавшие из плена, будут награждены — это всем пример. А если их выдадут — никто больше не захочет возвращаться. — Опухтин поднялся. — Ты думай, Мошкин. Завтра вас повезут в Москву. Там и решится ваша судьба.
Он ушёл так же бесшумно, как и появился.
Мошкин развернул свёрток. Внутри был лист бумаги, исписанный красивым каллиграфическим почерком. Много имён. И печать — незнакомая, но внушительная.
Он спрятал письмо за пазуху, рядом с крестом.
Утром отряд погрузили в розвальни и повезли на север.
В Москву. К царю. К суду. К неизвестности.
— Страшно? — спросила Мария у Мошкина, когда сани выехали за белгородские ворота.
— Страшно, — честно сказал он. — В плену я знал своего врага в лицо. А здесь враг — невидимка.
— Кто?
— Бумаги, — сказал Мошкин. — Чиновники. Ложь, которая выглядит как правда. С ними я воевать не умею.
— Научишься, — сказала Мария.
Снег валил сильнее, закрывая следы. Впереди была Москва.
И никто не знал, чем кончится эта дорога.
Конец восьмой главы.
Подписывайся — следующая глава: Москва, Кремль и встреча с царём.
#Султанийе #ИванМошкин #Белгород #ПриказнаяИзба #Дьяки #ПравдаИЛожь #СорокДваИмени
Окончание 👇