Дочь сказала, что всё хорошо, не поднимая глаз от чайника. Но у двери уже стоял чемодан, застёгнутый, с выдвинутой ручкой, будто в этой квартире кто-то давно принял решение и просто ждал удобной минуты. Виктор посмотрел сначала на него, потом на Лиду, и понял не саму правду, а её форму: из дома не уходят с пустыми руками.
Он приехал к ней без звонка, как приезжал раньше, пока она ещё жила в его двухкомнатной квартире и прятала под диваном тетради с кривыми стихами. Из электрички вышел с пакетом яблок, банкой огурцов и серым свёртком, в котором лежали сырники, завёрнутые в полотенце. Полотенце уже отсырело от пара, и через ткань шёл тёплый, домашний запах. Такой запах держится недолго. Потом остаётся только тесто и лёгкая кислинка творога.
Подъезд у них был новый, слишком светлый для живой жизни. Белые стены, серый пол, зеркало возле лифта. Всё как в доме, который ещё не успел состариться вместе с жильцами. Но на их площадке пахло привычно: варёной картошкой, влажной тряпкой, кошачьим кормом. Это немного успокоило. Чужая жизнь всегда выдает себя запахом, и если пахнет так просто, значит, люди здесь хотя бы не пытаются казаться лучше, чем есть.
Дверь Лида открыла не сразу.
Сначала щёлкнул один замок. Потом второй. Потом наступила короткая пауза, будто она стояла по ту сторону и собирала лицо руками, как собирают волосы в хвост.
– Пап, ты чего без звонка?
Сказала ровно. Даже улыбнулась. Только пальцы у неё были в муке, а на большом пальце правой руки белела тонкая трещина в коже. Виктор почему-то сразу заметил именно эту трещину. Не чемодан, не кардиган, не усталость под глазами. Трещину. Так бывает, когда человек давно делает всё сам: моет, режет, стирает, трёт, молчит.
– А что, по записи теперь?
– Да нет. Заходи.
В прихожей было тесно. Слева обувница, сверху зеркало, под зеркалом маленькая полка с чеками, заколками и ключами на металлическом кольце. Виктор поставил пакет на пол, разогнулся и снова увидел чемодан. Тёмно-синий, не новый, со сбитым углом. На боковом кармане нитка торчала петелькой. Он машинально взялся за ручку. Пластик оказался липковатым, будто его не раз носили влажной ладонью.
– В поездку собрались?
Лида уже ушла на кухню. Оттуда донёсся шум воды.
– Да нет, это так.
Вот и весь ответ.
Он не пошёл за ней сразу. Постоял, снял обувь, аккуратно поставил к стене. Раньше Лида бросала кроссовки где попало, и мать ворчала, что в доме вечный вокзал. А тут всё стояло парами, носами в одну сторону. Даже его ботинки на этом фоне показались грубыми, слишком живыми.
На кухне было чисто до неприятного. Не просто прибрано, а именно вылизано. Ни крошки, ни лишней ложки на столе, ни кружки у раковины. Полотенце висело ровно, как в чужой квартире перед приходом хозяев. Чайник стоял на огне и шипел всё сильнее. Воздух был душный, но от приоткрытой форточки тянуло прохладой. На подоконнике сох базилик в пластиковом стаканчике. Лида никогда не умела держать растения в порядке, и этот полуживой кустик выглядел единственной честной вещью в комнате.
– Я сырники привёз.
– Зачем?
– Есть затем, чтобы есть.
Она коротко усмехнулась и взяла свёрток.
– Ты, как всегда.
– А ты, как будто не рада.
– Рада.
Сказала быстро. Слишком быстро.
Он сел. Стол был маленький, круглый, с шершавым краем, где местами сошёл лак. Виктор провёл по нему пальцами. Когда-то за похожим столом сидела его жена и так же молчала, если день не задался. Только тогда он не умел читать тишину. Думал, если человек не просит помощи, значит, всё у него терпимо. Удобная мужская глупость. С ней живут долго.
Лида поставила перед ним чашку.
Чай был крепкий, давно заваренный, с тяжёлым, терпким запахом. Виктор терпеть не мог такой чай. От него всегда казалось, что разговор уже испорчен, хотя ещё не начался.
– Артём на работе? - спросил он.
– Скоро будет.
– Устаёт?
– Все устают.
Он поднял на неё глаза. Она тут же отвернулась к плите и стала перекладывать сырники на тарелку, хотя делать это можно было и медленнее, и проще. Но ей нужно было двигаться. Люди, которым некуда деть слова, начинают перебирать предметы.
– Лид.
– Ну?
– Всё хорошо?
Вопрос лёгко прозвучал только со стороны. На деле он как будто положил между ними камень.
Она не повернулась.
– Всё хорошо.
И в ту секунду колёсико чемодана у двери тихо стукнуло о плинтус. Будто кто-то в другой комнате пошевелил правду ногой.
Артём пришёл через двадцать минут. Ключ он повернул быстро, уверенно. Дверь открыл сразу, не задерживаясь ни на одном замке. Высокий, аккуратный, в светлой рубашке, будто возвращался не с работы, а с картинки про надёжного человека. Он увидел Виктора, на полсекунды остановился и тут же растянул губы в вежливой улыбке.
– Добрый вечер. А у нас гости.
– Папа приехал, - сказала Лида.
– Это я вижу.
Тон был мягкий. Даже доброжелательный. Но такие слова обычно говорят о пиджаке на спинке стула, а не о человеке.
Виктор встал.
– Здравствуй.
– Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Предупредили бы, я бы пораньше освободился.
– Я не губернатор, чтобы меня встречать.
– И всё же порядок удобнее сюрпризов.
Артём сказал это, снимая часы и кладя ключи на полку. Ключи звякнули сухо, металлически. Лида на этот звук едва заметно втянула плечи. Совсем чуть-чуть. Но Виктор увидел.
Они поужинали втроём. Если это можно было назвать ужином. Артём ел аккуратно, промакивал губы салфеткой, спрашивал у Виктора про электричку, про дорогу, про цены на даче. Лида больше слушала и подкладывала на стол то хлеб, то сметану, то нож, который никому уже не был нужен. И чем дольше длился этот разговор, тем яснее становилось: не ссора здесь живёт, а что-то хуже. Хорошо отрепетированное сосуществование, где каждый знает, когда замолчать.
– Переночуете? - спросил Артём, когда тарелки опустели.
– Если не стесню.
– Да что вы. Место найдём.
Лида подняла голову.
– Пап, тебе, может, лучше на последнюю электричку? Завтра же на работу.
– Завтра суббота.
– Всё равно.
– Да пускай остаётся, - сказал Артём и даже улыбнулся. - Семья всё-таки.
Вот на этом слове Виктор и почувствовал холод. Не снаружи, внутри. Когда чужой человек произносит простое, правильное слово так ровно, оно становится похоже на замок.
Спать его уложили в комнате, которую они называли кабинетом. Узкий диван, стол с ноутбуком, книжная полка, сушилка для белья в углу. Простыня пахла порошком и шкафом. Он лёг, но не закрыл глаза. Из кухни долго доносился приглушённый разговор. Потом вода. Потом тишина. Потом короткий звук, будто кто-то резко поставил кружку на стол.
Он встал не сразу.
С возрастом человек сначала прислушивается к себе, а потом уже к дому. Колено ныло, палец на правой руке снова не разгибался до конца. Виктор сел, потер лицо ладонями и только потом вышел в коридор. На кухне горел слабый свет. Лида стояла у мойки спиной к двери.
– Не спишь?
Она вздрогнула не всем телом, а только шеей. Будто удар пришёлся в то место, где давно натянута мышца.
– Воды захотелось.
– Мне тоже.
Он налил себе из графина. Вода была тёплая. Глотать такую неприятно, но именно от неё иногда легче начать разговор.
– Ты худая.
– Нормальная.
– Кардиган на тебе, как на вешалке.
– Пап.
Она обернулась. Под глазами у неё легли две серые тени, а на щеке остался след от ладони, будто недавно долго опиралась лицом на руку.
– Только не начинай.
– А я ещё ничего не начал.
– Вот именно.
Она села к столу, подтянула к себе кружку и стала крутить её двумя ладонями. Не пила. Просто держалась.
– У вас что?
– У нас всё обычно.
– Лид.
– Я же сказала.
– Сказала.
Он сел напротив. Холод от форточки шёл по полу. Ноги в носках сразу озябли.
– Чемодан зачем?
На этот раз она посмотрела прямо.
Не обиделась. Не разозлилась. Просто очень устала.
– Ты, значит, увидел.
– Для этого глаза и нужны.
– Это старый чемодан. Стоит и стоит.
– С выдвинутой ручкой?
Она усмехнулась. Почти без звука. Потом провела большим пальцем по кромке кружки.
– Пап, не надо.
– Чего не надо?
– Делать из этого историю.
– А если она уже есть?
Лида отвела глаза.
Холодильник загудел громче, потом снова стих. За стеной кто-то кашлянул. Дом жил своей обыкновенной жизнью, и от этого их разговор казался ещё более тесным, как если бы его заперли в жестяную коробку.
– Мы просто… сложно сейчас, - сказала она наконец. - У всех бывает.
– У всех бывает что?
– Притирка. Деньги. Работа. Мелочи.
– Чемодан из-за мелочей не собирают.
– Я не собирала.
Соврала. И сама это поняла по тому, как сразу после фразы прижала ладонь к шее.
Виктор молчал. Иногда самое сильное давление - не слова, а отсутствие удобного ответа. Он смотрел на дочь и видел не женщину, которая сама выбрала эту квартиру, мужа, работу и жизнь, а девочку, которая в девять лет делала уроки в кухне и вздрагивала, если в прихожей громко хлопала дверь. Тогда это была дверь соседа. Теперь, выходит, своя.
– Он тебя обижает? - спросил Виктор.
Лида тут же встала.
Стул ножкой скрипнул по полу.
– Всё. Хватит.
– Я спросил.
– А я ответила. Всё хорошо.
– Это не ответ.
– Другого не будет.
Она сказала это тихо. Не зло. И именно поэтому стало ясно: она повторяет не только для него.
Утром Артём был образцовым хозяином. Сварил кашу, достал сыр, говорил о погоде, о ремонте в подъезде, о том, что в районе открыли новый магазин. Человек, у которого всё по полкам, опасен не громкостью. У него каждый жест уже заранее оправдан. Виктор сидел с ложкой в руке и ловил, как Лида отвечает мужу прежде, чем он договорит, словно заранее знает, какая реплика требуется.
– Лида, документы мои не трогала?
– Нет.
– А платёжка где?
– На полке, справа.
– Справа где?
– Под блокнотом.
– Надо класть сразу на место.
– Я положила на место.
Он не повысил голос. Даже не изменил интонацию. Но Лида уже поднялась, взяла платёжку и подала ему в руки, хотя он вполне мог дотянуться сам.
Виктор положил ложку.
– Артём, у вас всегда так тихо?
Тот поднял брови.
– А как должно быть?
– По-разному.
– Мы не любим шум.
– Это я заметил.
Лида быстро стала собирать тарелки.
– Пап, тебе сметаны ещё?
– Не надо.
Артём посмотрел на него внимательно. Без вражды. Скорее с оценкой, как смотрят на человека, который мешает заведённому распорядку, но ещё не сделал ничего, за что можно было бы предъявить.
– Виктор Сергеевич, вы не подумайте. У нас обычная семья. Просто Лида нервничает, когда гости внезапно.
– Я ей отец, не гости.
– Конечно. Но привычки есть привычки.
Вот тут Виктор и понял, что главным словом в этом доме было не „любовь", не „работа", не „планы". Главным было „правильно". Как ставить чашки. Как отвечать. Как смотреть. Как молчать.
После завтрака Лида ушла в магазин. Сказала, что за хлебом и молоком. Виктор стал одеваться.
– Пройдусь, - бросил он.
– Район у нас путаный, - ответил Артём. - Потеряетесь.
– Я в лесу грибы собирал, не в центре города.
Тот улыбнулся.
– Ну смотрите.
На лестничной клетке было зябко. Лифт дребезжал где-то наверху. Виктор спустился пешком и уже на втором этаже столкнулся с соседкой. Невысокая, в цветастом халате, с пакетом картошки в одной руке.
– Ой, вы, наверное, к Лидочке? Я вас вчера видела.
– К ней.
– Папа?
– Он самый.
Она сразу смягчилась лицом.
– Хорошая девочка.
И замолчала. Как будто дальше начиналась территория чужой жизни, куда приличные люди без спроса не заходят.
Виктор придержал ей дверь.
– Спасибо.
– Да не за что.
Они вышли во двор вместе. Воздух был тёплый, но после подъезда всё равно показался резким. Где-то рядом стригли траву. Пахло зеленью и сырым бетоном.
– Вы давно тут живёте? - спросил он.
– Третий год.
– И соседей знаете?
– А как же не знать. Дом-то муравейник.
Она посмотрела на него боком.
– Вы уж простите, я не лезу. Но если что, девочка у вас вежливая очень. Тихая. Даже слишком.
– Это плохо?
– Для кого как.
Помолчала.
– Она летом у меня сидела однажды на кухне. Чай пила. Руки у неё дрожали так, что ложка по кружке стучала.
– А сказала что?
– Что всё хорошо.
Вот после этого Виктору стало легче и тяжелее одновременно. Легче, потому что он больше не уговаривал себя, будто стареет и придумывает. Тяжелее, потому что чужой человек заметил то, чего он, отец, не увидел сразу.
– Спасибо, - сказал он.
– Да за что.
– За то, что не промолчали.
Соседка вздохнула.
– Мы все обычно молчим. Потом жалеем.
Эта фраза догнала его уже у магазина.
Он шёл медленно, держа руки в карманах, и вдруг очень ясно вспомнил кухню в их старой квартире. Не эту новую, чистую, с пластиковыми окнами, а ту, где линолеум вздувался у батареи. Его жена, Нина, тогда тоже говорила тихо. Всегда тихо, когда к ним приезжала её мать. Виктор считал: не его дело влезать в женские отношения. Тёща командовала, Нина сжимала губы, потом мыла посуду так долго, будто хотела стереть с тарелок сам звук её голоса. А он уходил в комнату, включал телевизор и думал, что конфликты надо пережидать. Тоже удобная теория. Пока однажды Нина не сказала на пустой кухне, не глядя на него: „Ты даже не заметил, как мне здесь тесно".
Тогда он обиделся.
Теперь понял.
Человек часто начинает видеть старые вещи только через новые. И это не мудрость. Это запоздание.
Вернувшись, он застал Лиду в спальне. Дверь была приоткрыта. Она стояла на коленях у кровати и быстро засовывала что-то под покрывало. Услышав шаги, резко выпрямилась.
– Ты чего без стука?
– А ты чего прячешься?
– Ничего.
Он вошёл. Медленно. Без нажима.
Комната была маленькая, почти вся занята кроватью и шкафом. На стуле лежала аккуратно сложенная юбка, рядом стояла сумка. На подоконнике сушился чек из банкомата. А из-под кровати выглядывал угол ещё одного чемодана. Меньше. Серого.
Виктор посмотрел сначала на него, потом на дочь.
– Это тоже „так"?
Лида села на край кровати. Руки у неё упали между коленями, как будто их больше не к чему было приложить.
– Пап, пожалуйста.
– Куда ты собиралась?
– Никуда.
– Лид.
– Я ещё не решила.
Вот это уже было честно.
Он закрыл дверь, но не до конца. Щель оставил. Не потому, что боялся Артёма. Просто не хотел превращать разговор в заговор.
– Давно?
– Какая разница.
– Для меня есть.
Она вздохнула. Провела ладонью по покрывалу, разглаживая и без того ровную ткань.
– Несколько недель.
– И куда?
– Сниму что-нибудь.
– На что?
– Найду.
– Работу?
Она кивнула.
– Я уже ищу.
– Артём знает?
– Нет.
– Почему?
– Потому что если я скажу раньше, чем у меня будет куда идти, начнётся разговор. Долгий. Правильный. Я опять останусь виноватой, неблагодарной, нервной, непрактичной. Ещё какой-нибудь.
Каждое слово она произносила спокойно, почти сухо. Но под этим спокойствием слышалось не отчаяние, а усталость человека, который много раз мысленно проходил один и тот же коридор.
– Он тебя удерживает?
– Он меня не бьёт, если ты об этом.
Виктор дёрнул щекой. Слова резанули грубостью не потому, что были громкими, а потому что слишком заранее приготовленными.
– Я не об этом.
– А о чём? О том, что он проверяет, сколько я трачу? Что ему не нравится, когда я задерживаюсь? Что он помнит каждый мой промах по минутам? Что может молчать так, что у меня руки леденеют? Это всё не статья, пап. Это просто жизнь. Так все и говорят.
– А ты что говоришь?
– Я говорю „всё хорошо".
Она улыбнулась. И от этой улыбки Виктору захотелось отвернуться.
В прихожей хлопнула входная дверь.
Оба замолчали.
Артём пришёл раньше, чем должен был. Шаги были ровные, без спешки. Он заглянул в комнату и, увидев их вдвоём, остановился.
– Помешал?
– Нет, - сказала Лида слишком быстро.
– Мы говорили, - сказал Виктор.
– Вижу.
Артём перевёл взгляд на серый угол чемодана, который не успели до конца задвинуть. Пауза была короткой. Очень короткой. Но в ней успело произойти всё.
– Интересно, - сказал он. - И о чём именно?
Лида встала.
– Я сама.
– Конечно сама.
Он улыбался. Почти мягко.
– Просто не люблю, когда в моём доме что-то обсуждают у меня за спиной.
– Это дом Лиды тоже, - сказал Виктор.
– Разумеется. Пока она так считает.
Лида побледнела не лицом, а губами. Они как будто сразу потеряли цвет.
– Артём.
– Что „Артём"? Я же спокойно.
Он и правда говорил спокойно. Потому что людям его типа не нужен крик. У них и без него достаточно власти, если другой давно привык оправдываться.
– Папа увидел чемодан, - сказала Лида. - Я не хотела, чтобы так.
– А как ты хотела?
Она молчала.
– Чтобы уйти, пока я на работе?
– Я хотела уйти без сцены.
– Сцены? Лида, ты сама делаешь сцену из обычного разговора.
Виктор посмотрел на дочь. Та стояла прямо, но пальцы одной руки теребили резинку на запястье так быстро, что кожа под ней покраснела.
– Обычный разговор, - повторил он. - Это когда человек может сказать, что уходит, и его не ставят к стенке вопросами.
Артём повернулся к нему.
– Виктор Сергеевич, вы мало знаете о нашей семье.
– Достаточно.
– Вы приехали на один день.
– Иногда одного дня хватает.
– Чтобы настроить дочь против мужа?
– Чтобы увидеть, как она живёт.
– А живёт она нормально.
– Тогда почему собирает чемоданы?
На этот раз Артём не ответил сразу.
Он подошёл к окну, поправил занавеску, как будто в комнате именно это было сейчас важнее всего. Потом сказал:
– Потому что она любит драматизировать.
Слово повисло в воздухе, как чужой запах.
Лида вдруг села обратно на кровать. Не от слабости. Скорее потому, что стоять дальше было уже нечем.
– Я не драматизирую, - сказала она.
– Тогда что это?
– Усталость.
– От чего? От нормальной жизни?
– От жизни, где мне всё время объясняют, какая она нормальная.
Вот тут тишина стала настоящей.
Виктор увидел, как у Артёма дёрнулся угол рта. Совсем чуть-чуть. Первый живой сбой в его отлаженной речи.
– И чего ты хочешь?
Лида подняла глаза.
– Тишины.
– Она у тебя есть.
– Нет. У меня есть молчание.
После этих слов всё изменилось не сразу. Никакой внешней развязки не случилось. Никто не хлопнул дверью. Никто не сказал красивой, последней фразы. Просто в комнате как будто перестал работать старый механизм, который держался на её бесконечном приспособлении.
Артём выпрямился.
– Хорошо. Если ты решила, решай. Только потом не говори, что тебя кто-то выгонял.
– Я и не скажу.
– И к папе поедешь?
Она молчала.
Виктор снял часы. Медленно, чтобы не дрогнули пальцы, расстегнул ремешок и положил их на подоконник рядом с чеком. Он сам не думал об этом заранее. Просто вдруг понял, что если сейчас посмотрит на время, то снова начнёт думать о дороге, о неудобстве, о том, что надо не перегнуть, не усугубить, не вмешаться лишнего. А всё это он уже однажды делал. Хватит.
– Поедет ко мне, - сказал он.
Лида повернулась к нему резко.
– Пап...
– Временно. Пока найдёшь работу и жильё. Без вопросов каждый час. Без отчётов. Просто поживёшь.
– Я не хочу садиться тебе на шею.
– На шею садятся те, кто ноги поджимает. А ты стоишь из последних сил.
Артём усмехнулся.
– Красиво.
– Не красиво. Поздно.
Он сам удивился этой фразе. Но именно она оказалась самой точной.
Лида сидела, прижав ладони к коленям. Потом медленно выдохнула. Воздух вышел из неё так, будто она держала его неделями.
– У меня вещи не собраны.
– Соберём, - сказал Виктор.
– Прямо сейчас?
– А когда.
Артём отвернулся к окну.
– Пожалуйста. Я никого не держу.
И опять это прозвучало так, словно он делает одолжение порядку.
Собирать оказалось немного. Это всегда самый грустный признак чужой тесной жизни. Несколько футболок, документы, ноутбук, зарядка, косметичка, книги, бельё, серый кардиган потеплее. Виктор подавал, Лида складывала. Молния чемодана шла рывками, ткань цеплялась. Из шкафа выпала старая фотография. Лида быстро подняла её и сунула в карман сумки.
– Кто там? - спросил Виктор.
– Мы на даче. Я маленькая.
Он кивнул.
В прихожей стояли уже оба чемодана. Тот самый тёмно-синий и серый поменьше. Рядом пакет с яблоками, который он так и не разобрал. Странно, но именно от этого пакета вся сцена становилась особенно бытовой и потому настоящей. Не побег. Не кино. Просто люди выходят из квартиры, где им стало тесно дышать.
У двери Лида на секунду замерла.
– Ключи...
– Оставь, - сказал Артём из комнаты.
Она медленно положила связку на полку под зеркалом. Ключи звякнули. Так же сухо, как накануне вечером.
– Документы взяла? - спросил Виктор.
– Да.
– Телефон?
– Да.
– Зарядку?
Она посмотрела на него и вдруг коротко, почти беспомощно рассмеялась.
– Всё взяла.
– Ну и пошли.
В лифте они стояли молча. Чемодан тихо дребезжал на стыках между этажами. Лида опиралась плечом о стенку и смотрела в пол. Не плакала. Только раз подняла руку и провела ладонью по щеке, будто убирала усталость, прилипшую к коже.
Во дворе уже смеркалось. Воздух остыл. Где-то хлопнула дверца машины, кто-то звал ребёнка домой. Самая обычная жизнь, в которой никто не знает, что рядом кто-то только что решился изменить свою.
– Ты на меня злишься? - спросила она, когда они вышли за калитку.
– За что?
– Что не сказала раньше.
– Злюсь.
Она кивнула.
– Правильно.
– И на себя тоже.
– За что?
Он покатил чемодан по плитке. Колёсики застревали в швах.
– За то, что мне понадобился чемодан у двери, чтобы понять простую вещь.
– Какую?
Виктор не ответил сразу.
– Если человек всё время говорит „всё хорошо", надо смотреть не на слова.
Она шла рядом, втянув голову в плечи. Потом тихо сказала:
– Я думала, ты скажешь, что надо терпеть.
– Я раньше и сам так думал.
– А теперь?
– А теперь думаю, что теснота тоже бывает неправдой.
На станции было почти пусто. Они сели у окна. Лида положила ладонь на ручку чемодана и не отпускала до самого отправления. Только когда поезд тронулся и тёмные дома поплыли назад, пальцы у неё разжались.
Она уснула быстро. Слишком быстро для человека, у которого всё хорошо.
Голова у неё склонилась к стеклу. Виктор аккуратно подложил ей под щёку свой свёрнутый шарф. За окном мелькали редкие огни, гаражи, пустые платформы. Он сидел прямо, не двигаясь, и чувствовал странное спокойствие, в котором не было ни победы, ни уверенности. Только ясность. Иногда этого достаточно, чтобы довезти человека до утра.
Дома он долго не мог открыть дверь. Ключ входил не с первого раза, замок заедал, как всегда. В прихожей пахло пылью, яблоками и стиральным порошком. Лида сняла обувь и сразу села на табурет, будто ноги наконец разрешили себе быть тяжёлыми.
– Извини, тут не прибрано.
– Пап.
– Что?
– Нормально.
Он занёс чемоданы внутрь. Один поставил у стены, второй оставил прямо у двери. Так и стоял. Уже не как знак скорого бегства, а как свидетельство того, что человеку пока нужен берег, а не объяснения.
На кухне Виктор молча поставил чайник. Достал яблоки, сырники, которые так и проездили с ним весь день, нашёл чистую чашку. За окном чернел двор. В соседнем доме кто-то не задёрнул шторы, и в освещённом окне мужчина поливал цветы. Обычный поздний час. Обычная чужая жизнь.
– Лечь тебе сразу? - спросил он.
– Сначала чай.
– Крепкий?
Лида впервые за весь день посмотрела на него спокойно.
– Нет. Нормальный.
Он кивнул.
И в тот вечер дверь на второй замок он закрывать не стал.