Ева Достоевская | Рассказы и истории

К семи вечера Нелли Фёдорова уже знала, что ночь будет тяжёлой. Вторая медсестра позвонила после обеда и сообщила, что не выйдет. Голос был виноватый и гнусавый, как бывает при настоящем гриппе или при очень убедительном вранье. Нелли не стала уточнять. Положила трубку и вернулась к нарезке овощей. Тимофей сидел напротив, уткнувшись в телефон. Пятнадцать лет, плечи уже шире маминых, а по квартире носки разбросаны так, будто он линяет. – Мам, тебе опять в ночь? Она кивнула. Потом вспомнила, что он не видит кивков, потому что смотрит в экран...

Кровать была пуста. Одеяло натянуто ровно, подушка взбита, больничные тапочки у тумбочки выстроены параллельно, носками к двери. Фаины Борисовны в палате номер семь не было. Нелли заметила это в шесть тридцать утра, когда начала обход. Толкнула дверь плечом, потому что в правой руке держала поднос с таблетками, а левой прижимала к боку стопку температурных листов. Три кровати из четырёх были заняты. Галина Ивановна храпела, закутавшись в одеяло до бровей. Худенькая Ева Николаевна уже сидела, положив вязание на колени, хотя за окном едва серело...

Первое, что сделала Диана, переступив порог, это подняла голову и медленно осмотрела потолок. Не люстру. Не обои в прихожей. Потолок. Взгляд скользнул от угла к углу, задержался на вентиляционной решётке, переместился к дверному проёму. Валентина тогда подумала: странная привычка. И тут же себя одёрнула, потому что рядом стоял Артём и улыбался так, как не улыбался последние три года. Но это было потом, около четырёх часов дня. А утро началось, как обычно. Подъём в семь, хотя торопиться некуда. Тапочки слева от кровати, халат на спинке стула...

Ключ повернулся в замке с третьей попытки. Лариса толкнула дверь и замерла на пороге: из квартиры тянуло нежилым. Пыль, застоявшийся воздух, что-то сладковатое от старых обоев. Два года здесь никто не жил. Не открывал окон, не включал свет, не ходил по коридору в тапочках ранним утром. Мать уехала в Калугу к сестре, когда ноги стали отказывать, и с тех пор квартира на четвёртом этаже стояла запертой. Сумка упала на пол с глухим стуком. В прихожей было темно, но Лариса нашла выключатель на ощупь, по памяти тела: третья плитка от двери, чуть выше головы, левая рука вверх и вправо...

Нина знала свою квартиру на ощупь. Могла пройти от двери до кухни с закрытыми глазами, не задев ни одного угла. Но в то утро она споткнулась о порог. Как будто стены уже почувствовали то, чего сама Нина ещё не знала. Октябрь только начинался. Батареи ещё не прогрелись как следует, и по утрам линолеум в коридоре холодил ноги даже через носки. Нина привычно обошла это ощущение: тапочки у кровати, три шага до двери, поворот направо. Холодильник на кухне гудел ровно и тихо, как всегда. Капля из крана падала раз в двенадцать секунд...

Ирина писала адрес карандашом. Всегда карандашом, никогда ручкой. Бланк для школы Софии лежал на кухонном столе, рядом с остывшим кофе и тарелкой, на которой подсыхал бутерброд. Графа «адрес проживания» занимала одну строчку, семь сантиметров казённой клетки. А за ней стояли пять лет переездов. Шесть квартир. Шесть потолков, в которые она смотрела по ночам, не в силах уснуть. Шесть разных звуков из-за стены: то телевизор соседей до двух ночи, то собачий лай, то музыка с басами, от которых подрагивал стакан на полке...

В три часа ночи в родильном отделении наступает особенная тишина. Не покой. Ожидание. Мониторы мигают зелёным, где-то за стеной капает вода из неисправного крана, а за окнами третьего этажа тяжёлый ноябрьский город спит, не подозревая, что через несколько часов станет на одного человека больше. Валентина Семёнова надела сменные тапочки, повесила куртку в узкий металлический шкафчик и провела ладонью по верхней полке. Там, за стопкой чистых масок и пачкой бумажных платков, лежала маленькая вязаная шапочка розового цвета...

Лариса всегда считала деньги. Не потому что жадничала, а потому что знала: если не считать, они утекают. Как вода из крана, который забыл закрутить. У неё была тетрадка. Обычная, в клетку, на сорок восемь листов, с зелёной обложкой и потёртыми углами. Такие продавались в канцелярском на первом этаже соседнего дома, по двенадцать рублей за штуку. Одной хватало ровно на четыре месяца. В тетрадке жила вся семейная бухгалтерия. Столбцы, суммы, пометки мелким почерком на полях. «Настя, школа, тетради», триста рублей...

Лампа гудела. Нудный тонкий звук, похожий на звон в ушах после долгого молчания. Вера поставила чемодан на бетонный пол и огляделась. Четырнадцать квадратных метров. Железная кровать у дальней стены, тумбочка, табуретка, раковина в углу. И ни одного окна. Риелтор предупреждал. Цокольный этаж, северная сторона, по проекту окна не предусмотрены. Зато дёшево. Двенадцать тысяч в месяц, включая коммуналку. Для женщины, у которой на карте осталось сорок одна тысяча рублей, это было единственное, что она могла себе позволить...

В ночной библиотеке звуки ведут себя иначе. Днём здесь шелестят страницы, шаркают подошвы по линолеуму, кто-то кашляет в читальном зале, и всё это сливается в привычный гул живого пространства. Но после десяти вечера, когда последний посетитель уходит и Нелли запирает входную дверь на два оборота, наступает другая тишина. Густая, почти осязаемая. Нелли привыкла к ней за одиннадцать лет ночных смен. Она знала каждый скрип стеллажа, каждый щелчок термостата в подсобке, каждый вздох старых труб отопления, которые к октябрю начинали гудеть на низкой ноте, будто кто-то дул в пустую бутылку...

Звонок раздался в четверг, без пятнадцати шесть. Дарья запомнила время, потому что как раз смотрела на часы в правом углу монитора и думала: ещё сорок пять минут, и можно домой. Номер на экране был незнакомый. Код другого региона. Она сняла трубку скорее по привычке, чем по желанию. – Дашенька? Это Валентина Андреевна. Лебедева. Соседка тёти твоей. Голос был тревожный, чуть запыхавшийся, словно женщина поднималась по лестнице и говорила одновременно. – Тётю Риту скорая увезли. Инсульт, Дашенька. В областную повезли, в Рязань...

Дарья третий раз за утро открыла верхний ящик шкафа в прихожей. Три листа в прозрачных файлах, каждый на своём месте: договор дарения, свидетельство, выписка из Росреестра. Пальцы скользнули по краю папки. Всё здесь. На кухне закипал чайник. За окном март подтапливал сугробы, с карниза срывались тяжёлые капли, и этот неровный стук заполнял тишину квартиры, как будто кто-то терпеливо и настойчиво просился внутрь. Кофе Дарья варила по привычке на двоих, хотя Артёма не стало восемь месяцев назад. Привычка оказалась живучее человека...