Ольга выбежала на крыльцо в тапках и наброшенной куртке. Руди стоял посреди двора и лаял - запрокидывая голову, отрывисто, с хрипотцой, будто голос уже садился, но остановиться он не мог.
– Руди! Руди, тихо! Что такое?
Пёс не обернулся. Он рванул к забору, протиснулся в лаз и побежал к дому Марии Матвеевны. Через секунду лай раздался оттуда - от крыльца, от двери. Потом Руди вернулся. Подбежал к Ольге, ткнулся мордой ей в колени. Развернулся, побежал обратно.
Ольга замерла. Пёс метался между домами - к ней, к соседке, к ней, к соседке. Не просто лаял - звал. Она видела это: он бежал к крыльцу Марии Матвеевны, оборачивался, проверял, идёт ли она следом. Не шёл - бежал обратно, хватал зубами край куртки, тянул.
– Руди, стой. Стой!
Она перехватила его за ошейник, но пёс вырвался. Развернулся к соседскому дому и залаял снова - протяжно, с подвыванием, так, что в соседних домах зажглись окна.
Ольга поняла.
Она не стала надевать сапоги - побежала в тапках, по мокрой траве, своя калитка, соседняя, по участку Марии Матвеевны к её крыльцу. Руди бежал впереди, уже не лаял - молча, целенаправленно. Поднялся на ступеньки. Сел у двери.
Ольга постучала.
– Мария Матвеевна!
Тишина.
Она постучала сильнее - костяшками, потом ладонью. Дерево гулко отозвалось.
– Мария Матвеевна, вы дома? Откройте!
Ничего. Ни шагов, ни голоса. Только тикали часы где-то внутри - или ей показалось.
Руди заскулил. Тихо, тонко. Лёг у двери, прижав уши. Скрёб лапой по порогу.
Ольга дёрнула ручку. Дверь поддалась - щеколда была не задвинута. Она вошла в тёмный коридор, нащупала выключатель. Свет ударил по глазам. Коридор, вешалка, тапки у порога. Слева - кухня.
Мария Матвеевна лежала на полу кухни, у стены. На боку, ноги подогнуты, одна рука под головой, другая вытянута вдоль тела. Глаза закрыты.
Ольга кинулась к ней.
– Мария Матвеевна! Мария Матвеевна, вы слышите меня?
Она опустилась на колени, потрогала плечо. Тёплое. Дышит. Ольга выдохнула - коротко, резко, будто до этого задерживала воздух.
– Мария Матвеевна, это Ольга. Соседка. Вы слышите?
Пауза. Потом веки дрогнули. Мария Матвеевна открыла глаза. Смотрела мутно, не фокусируясь.
– Что... - голос был слабый, сиплый. - Кто здесь?
– Это Ольга. Лежите, не двигайтесь. Я вызову «скорую».
Ольга достала телефон. Руки дрожали - она набрала номер со второй попытки. Пока ждала ответа, огляделась. На полке у плиты стоял тонометр - белый, с большими цифрами. Ольга взяла его, надела манжету на руку Марии Матвеевны. Нажала кнопку.
Цифры побежали. Остановились.
200 на 110.
Ольга посмотрела на экран и почувствовала, как холод прошёл по спине. Она не была врачом, но знала: двести - это плохо. Это опасно.
В трубке ответили. Она назвала адрес, описала состояние. Диспетчер сказал: «Бригада выедет, ждите, минут двадцать-тридцать». Ольга положила телефон и повернулась к Марии Матвеевне.
Та смотрела на неё - уже осмысленнее, но слабо.
– Зачем ты... - начала она.
– Тихо. Лежите.
Ольга подложила ей под голову куртку, свёрнутую в валик. Принесла из комнаты подушку, одеяло. Подняла кружку с пола, налила воды. Поднесла к губам Марии Матвеевны - та сделала глоток, закашлялась.
Руди лежал в дверном проёме кухни. Не заходил, не мешал. Просто лежал и смотрел. Не скулил больше. Дышал ровно, тяжело. Морда на лапах, уши чуть опущены. Ждал.
***
«Скорая» приехала через двадцать пять минут. Белый «уазик» с красной полосой въехал по грунтовке, фары осветили забор. Фельдшер - немолодая женщина в синей куртке - вошла быстро, без лишних слов. Присела рядом с Марией Матвеевной. Открыла сумку.
– Давление мерили?
– Двести на сто десять, - сказала Ольга. - Десять минут назад.
Фельдшер надела свою манжету, проверила. Кивнула.
– Сто девяносто два на сто восемь. Снижается, но медленно. Когда стало плохо?
Мария Матвеевна молчала. Ольга ответила:
– Я не знаю точно. Нашла её минут пятнадцать назад. Лежала на полу. Дверь была не заперта.
– Как нашли?
Ольга помедлила.
– Собака позвала.
Фельдшер подняла глаза. Посмотрела на Руди, который лежал в дверном проёме, потом на Ольгу.
– Собака?
– Мой пёс. Он... - Ольга запнулась. - Он последнюю неделю к ней ходил. Сидел у крыльца. А сегодня начал лаять. Сильно. Я вышла, а он мечется между нашими домами. Ну и... побежала сюда.
Фельдшер ничего не сказала. Набрала шприц, сделала укол. Потом второй. Подождала. Снова измерила давление.
– Сто шестьдесят пять. Снижается. - Она посмотрела на Марию Матвеевну. - Повезло вам. Ещё бы час-другой с таким давлением - и до инсульта недалеко.
Мария Матвеевна лежала на полу, укрытая одеялом, с подушкой под головой. Смотрела в потолок. Потолок больше не плыл - стоял на месте, ровный, белый, с трещиной у лампы.
– Кто вызвал-то? - спросила фельдшер, укладывая инструменты.
– Я вызвала, - сказала Ольга. - Соседка.
– Хорошо, что вовремя. - Фельдшер поднялась. - Госпитализация нужна. Или хотя бы наблюдение. У вас есть кто-то?
– Нет, - сказала Мария Матвеевна. Первое слово за двадцать минут. Голос тихий, ровный. - Никого нет.
Ольга посмотрела на неё.
– Я останусь, - сказала она. - Присмотрю.
Фельдшер кивнула. Оставила лекарства, объяснила дозировку. Сказала: если давление снова подскочит выше ста восьмидесяти - звонить сразу.
– И к терапевту обязательно. В ближайшие дни. Обязательно, слышите?
Мария Матвеевна не ответила.
«Скорая» уехала. Фары скользнули по окнам и исчезли. Стало тихо. Октябрьская ночь, мокрая тишина посёлка.
***
Ольга помогла Марии Матвеевне подняться с пола. Довела до кровати - медленно, шаг за шагом. Мария Матвеевна шла, держась за её руку, и молчала. Ольга не лезла с разговорами.
Уложила. Поправила одеяло. Принесла стакан воды, поставила на тумбочку рядом с телефоном.
– Я на диване, в комнате. Если что - зовите.
Мария Матвеевна лежала на спине, смотрела в темноту. Потом повернула голову к двери. В проёме, на полу коридора, лежал Руди. В темноте она видела только силуэт - большой, серый, неподвижный. Уши торчали двумя треугольниками на фоне слабого света из комнаты, где Ольга устраивалась на диване.
Пёс не спал. Она видела, как поблёскивают его глаза - карие, внимательные. Он смотрел на неё. Как все эти дни. Только теперь лежал не за дверью, а внутри.
Мария Матвеевна закрыла глаза. Она хотела что-то сказать - но не знала что. И кому. Пёс бы не понял. Ольга бы не услышала. А самой себе она разучилась говорить давно.
Она уснула. И впервые за восемь дней дом был не пустым.
***
Утром Ольга сварила кашу. Геркулесовую, на воде, с ложкой мёда. Нашла крупу в шкафчике, мёд на верхней полке. Кухня у Марии Матвеевны была маленькая, аккуратная - всё на своих местах, ни одной лишней вещи. Как в лаборатории. Ольга подумала, что здесь давно никто не готовил ничего кроме чая и простых обедов на одного.
Мария Матвеевна вышла сама. Медленно, придерживаясь за стену. Села за стол. Ольга поставила перед ней тарелку.
– Спасибо, - сказала Мария Матвеевна. Коротко. Без выражения.
Ольга села напротив. Ела свою порцию, не торопясь. Разговор не клеился, да она и не настаивала. Мария Матвеевна ела молча, маленькими ложками. Потом отодвинула тарелку.
– Давление, - сказала Ольга. Не вопрос, не просьба - констатация. Она уже сняла тонометр с полки и положила на стол.
Мария Матвеевна посмотрела на аппарат. Потом на Ольгу. В её взгляде было что-то новое - не раздражение. Скорее, усталость. Та усталость, которая наступает, когда долго держишь стену, а стена всё равно падает.
Она надела манжету, не говоря ни слова. Нажала кнопку.
148 на 92.
– Лучше, - сказала Ольга.
Мария Матвеевна кивнула.
Ольга помыла посуду, вытерла стол. Потом сказала:
– Я на работу позвоню, отпрошусь. Побуду сегодня.
– Не надо. Я в порядке.
– Мария Матвеевна.
Пауза.
– Фельдшер сказала - наблюдение. Я побуду.
Мария Матвеевна не стала спорить. Не потому что согласилась - потому что не было сил. И, может быть, потому что впервые за долгое время кто-то настаивал не из вежливости, а потому что действительно хотел остаться.
Руди лежал у порога кухни. За всё утро он не заходил внутрь, не лез, не просил еды. Лежал и дышал. Когда Ольга проходила мимо, он поднимал голову. Когда проходила Мария Матвеевна - тоже поднимал, но задерживал взгляд дольше. На секунду, на две. Потом снова клал морду на лапы.
***
Ольга осталась и на следующий день. И на следующий. Приходила утром, варила кашу или суп, мерила давление. Уходила вечером, когда Мария Матвеевна ложилась спать. Руди оставался - ложился в коридоре, у двери в спальню. Утром Ольга находила его на том же месте.
Мария Матвеевна не благодарила. Не просила. Не жаловалась. Но и не гнала. Она принимала это - молча, с тем выражением лица, которое Ольга постепенно научилась читать: не как холодность, а как неумение.
На второй день Мария Матвеевна спросила:
– Ты с работы не уволишься из-за меня?
– Нет. Я на удалёнке сижу, отчёты пишу. Ноутбук с собой.
– А.
Больше в тот день они не разговаривали. Но вечером, когда Ольга собиралась уходить, Мария Матвеевна сказала:
– Завтра не вари кашу. Я сама сварю.
Ольга не стала спорить.
На третий день Мария Матвеевна сварила кашу сама. Поставила две тарелки. Ольга пришла - каша стояла на столе, чайник закипал.
Они ели молча. Потом Мария Матвеевна сказала:
– Давление утром сто сорок на восемьдесят пять. Нормальное.
– Хорошо.
– Фельдшер сказала - к терапевту.
– Да.
– Автобус в район в восемь пятнадцать.
Ольга посмотрела на неё. Мария Матвеевна смотрела в тарелку.
– Хотите, отвезу на машине? - спросила Ольга. - Мне всё равно в город надо.
Пауза. Длинная.
– Ладно, - сказала Мария Матвеевна. И добавила тише: - Спасибо.
Ольга допила чай и не стала делать из этого события.
***
После обеда Мария Матвеевна вышла во двор. Первый раз за три дня - дальше крыльца она не выходила. Прошла по дорожке к скамейке у забора. Скамейка была старая, покосившаяся, Мария Матвеевна сама ставила её лет десять назад. Тогда она ещё думала, что будет сидеть здесь вечерами, смотреть на закат. Не сложилось. Скамейкой не пользовалась - она вросла в землю и покрылась мхом по бокам.
Мария Матвеевна села. Дерево было холодным, влажным - осень. Она поёжилась, подтянула ворот куртки.
Руди подошёл. Не сразу - подождал, пока она усядется. Потом встал рядом, постоял и лёг у её ног. Вытянулся на боку, ткнулся мордой в её ботинок. Закрыл глаза.
Мария Матвеевна сидела и смотрела на него. На серую шерсть, на белую грудь, которую он так испачкал землёй, когда копал лаз под забором. На стоячие уши, на большие лапы, на спокойную тяжёлую морду. Пёс дышал ровно. Бок поднимался и опускался - медленно, мерно.
Она медленно нагнулась и протянула руку. Положила ладонь ему на голову. Коротко. Шерсть была тёплой и густой под пальцами - мягче, чем она ожидала.
Руди открыл глаза, посмотрел на неё. Потом закрыл снова. Не шевельнулся. Лежал спокойно, будто ждал этого все восемь дней.
Мария Матвеевна убрала руку. Посидела ещё минуту. Потом тихо сказала - не ему, не себе, просто в воздух:
– Знал, значит.
Со стороны дома Ольги послышался звук - хлопнула дверь. Ольга вышла на крыльцо, посмотрела через забор.
– Мария Матвеевна, как вы?
– Нормально, - ответила та. И добавила: - Сто тридцать. Мерила.
Ольга кивнула. Потом скрылась в доме и вышла через минуту с термосом в руках. Обошла через калитку, подошла к скамейке. Налила чай в крышку термоса, протянула Марии Матвеевне. Та взяла.
Ольга села рядом. Скамейка скрипнула, просела, но выдержала.
Сидели, не разговаривая. Пили чай. Руди лежал у их ног и дышал. Октябрьский ветер гнал по небу низкие тучи, но дождя не было. Где-то за домами лаяла чужая собака - лениво, без причины.
Потом Мария Матвеевна сказала:
– Я в пятницу снова к терапевту записалась. В район.
– Да, - сказала Ольга.
Мария Матвеевна помолчала. Допила чай. Посмотрела на забор - на тот угол, где доски рассохлись и где Руди копал свой лаз.
– Забор чинить не буду, - сказала она. - Пусть ходит.
Ольга посмотрела на неё. Мария Матвеевна не улыбалась - она не из тех, кто улыбается. Но лицо стало другим. Мягче. Тоньше. Будто что-то, что было сжато, отпустило.
Руди поднял голову, посмотрел на неё, потом на Ольгу. Вздохнул - глубоко, всем телом. И снова положил морду на лапы.
Ветер стих. Над посёлком висела тишина - не пустая, а спокойная. Та тишина, которая бывает, когда в доме есть кто-то кроме тебя.
Хорошо, когда рядом есть тот, кто сможем позаботиться в сложной ситуации, как думаете?