Чайник на плите свистел уже давно, но Нина не торопилась его снимать. Она стояла у стены между кухней и прихожей, прижав ладонь к обоям, и слушала.
За стенкой разговаривали.
Голос был мужской, глуховатый, неторопливый. Говорил так, будто собеседник отвечал - с паузами, с вопросами, иногда с коротким смешком. Но второго голоса не было. Ни женского, ни детского, ни даже бормотания телевизора. Только этот один, ровный, как будто человек привык разговаривать сам с собой и давно перестал стесняться.
Нина отняла руку от стены и пошла снимать чайник.
Она жила в этой квартире четвёртый месяц. Переехала сюда к сестре Тамаре - та звала давно, ещё когда Нина только-только вышла на пенсию и не знала, куда себя деть. Тридцать два года в бухгалтерии, а потом - тишина. Ни отчётов, ни планёрок, ни дедлайнов. Пустой стол, пустой день, пустые руки. Тамара говорила: «Приезжай, вместе веселее, я тут одна кукую после Витиного отъезда». Нина продала квартиру, собрала вещи, приехала. А через полтора месяца Тамарина дочь родила, и сестра уехала помогать - в другой город, надолго. Может, насовсем.
«Ты оставайся, Ниночка. Квартира же есть. Оплату я пополам - не спорь», - сказала Тамара на вокзале, уже с чемоданом. Обняла. Уехала.
Квартира осталась за Ниной. Однокомнатная, четвёртый этаж, пятиэтажка на Садовой. Чисто, аккуратно, функционально. На подоконнике - ничего. На стенах - ничего. В холодильнике - еда на одного. Нина расставила по полкам свои вещи, повесила на кухне часы - круглые, пластмассовые, с тихим ходом. Часы тикали. Больше ничего не звучало.
Сосед за стенкой продолжал разговаривать каждый вечер. Нина привыкла засыпать под его голос - глухой, тёплый, как радиоприёмник в соседней комнате. Иногда она разбирала отдельные слова. «Ну куда ты полезла», - говорил он. Или: «Давай, давай, я жду». Или просто: «Ну что ты, что ты». Голос был не раздражённый - наоборот, мягкий, почти ласковый. Так говорят с тем, кого не надо убеждать, а просто хочется поговорить.
Она думала - может, телефон. Может, кто-то звонит ему по вечерам. Но разговоры начинались рано утром - она слышала его голос уже в семь, когда сама ещё лежала и смотрела в потолок. И длились весь день, с перерывами. Ни один родственник столько не звонит.
Встретились они в подъезде - случайно. Нина спускалась в магазин, он поднимался. Невысокий, сутуловатый старик с короткой седой стрижкой и большими шершавыми руками. В одной руке - пакет из зоомагазина, в другой - связка ключей. Поднимался медленно, но уверенно, ступенька за ступенькой, и не задыхался.
– Здравствуйте, - сказала Нина.
– И вам, - кивнул он. Посмотрел коротко, без любопытства, как смотрят на человека, которого видели уже не раз, но повода заговорить не было.
Зоомагазин. Вот и ответ. Нина спустилась на улицу и подумала: не с собой разговаривает. С животным.
---
Октябрь в тот год выдался долгий и тёплый. Листья уже пожелтели, но не облетели, и в сквере напротив дома пахло сыростью и яблоками - кто-то из жильцов первого этажа выставил на подоконник ящик с антоновкой. Нина ходила в магазин, возвращалась, варила себе суп на три дня, читала книги из районной библиотеки, смотрела сериалы тихо, чтобы не мешать соседу. Потом ловила себя на мысли, что ему-то она не мешает. Он даже не знает, что она есть.
Лавочка у подъезда стояла старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской. Одна доска просела посередине, и сидеть было удобно только по краям. Нина присела на неё однажды вечером - не потому, что устала, а потому, что не хотелось подниматься в пустую квартиру. Октябрьское солнце висело низко, красное и негреющее, и лавочка была ещё тёплая от дневного тепла. Нина сидела, смотрела, как голуби клюют хлебные крошки у бордюра.
Дверь подъезда хлопнула. Вышел сосед. Тот самый - невысокий, седой, в серой куртке, застёгнутой до горла. Постоял, посмотрел на небо, потом на лавочку. На Нину.
– Не холодно? - спросил он.
– Терпимо.
Он сел на другой край лавочки. Достал из кармана куртки мятую пачку печенья, отломил кусок, положил на край скамейки - ближе к голубям.
– Приучил их, - сказал он, не глядя на Нину. - Теперь ждут. Каждый вечер - выхожу, а они уже тут. Как по расписанию.
Помолчали. Голуби подошли ближе, один запрыгнул на спинку лавочки. Самый смелый - сизый, с переливом на шее - подошёл к руке и клюнул печенье прямо с ладони.
– Этого я зову Серый, - сказал старик. - Он первый начал. Остальные за ним потянулись.
Нина улыбнулась.
– Вы в сороковой? - спросил он.
– Да.
– Я в тридцать девятой. Егор Степанович.
– Нина.
Он кивнул. Опять помолчал - легко, без неловкости, как молчат люди, которым не нужно заполнять паузу. А потом сказал - просто так, без перехода, как будто продолжал разговор, начатый давным-давно:
– Марья у меня сегодня тапочки утащила. Под кровать. Каждое утро одно и то же - встаю, а тапочек нет. Ищу на четвереньках. Она сидит, смотрит. Довольная.
Нина не сразу поняла.
– Марья - это...
– Кошка. - Он чуть улыбнулся, и на лице появились морщинки - мелкие, лучиками от глаз. - Шесть лет уже. Назвал в честь бабки своей. Бабка тоже характерная была - что хотела, то и делала, и попробуй ей скажи.
Нина невольно улыбнулась в ответ.
– Она у меня по расписанию живёт, - продолжил Егор Степанович. Печенье кончилось, и он сложил руки на коленях - большие, натруженные, с короткими ногтями. - В семь утра будит. Не мяукает, нет - садится на грудь и смотрит. Тяжёлая, зараза. Пока не встанешь, не слезет. Потом идёт на кухню и ждёт у миски. Я чайник ставлю, ей корм кладу. Потом она на подоконник - смотреть во двор. Часа два сидит. Я ей рассказываю, что делаю. Привык.
Вот кому он говорил «ну куда ты полезла». Нина сидела и слушала, и ей почему-то не хотелось вставать и уходить. Егор Степанович рассказывал негромко, без нажима - не жаловался, не хвастался, просто говорил. И в этом было столько спокойствия, что Нина почувствовала: рядом с этим человеком ей легко. Не надо ничего доказывать, не надо быть интересной.
---
Через неделю он позвал её на чай.
– Зайдите, если хотите. Марью покажу. Она гостей редко видит, но вы ей понравитесь. Она очень женщин любит.
– Женщин?
– Да. Как придем к ветеринару - если мужчина, в руки не дастся. А если женщина - то пожалуйста. Кошачья логика.
Нина рассмеялась. И согласилась.
Квартира Егора Степановича пахла чаем и чем-то сухим, тёплым - может, старым деревом, может, книгами. Однокомнатная, зеркало Нининой. Но здесь было иначе. На стене в прихожей - фотография молодой женщины в овальной рамке. Волосы зачёсаны назад, улыбка чуть застенчивая. Больше фотографий не было. На полке над телевизором - стопка газет. На кухне - клеёнка в мелкий цветочек, два стула, стол. Чайник на плите - эмалированный, белый, со свистком.
А на подоконнике - старое полотенце, свёрнутое вчетверо, и на нём - кошка.
Марья.
Среднего размера, не худая и не толстая. Шерсть полудлинная, мягкая на вид - белая с чёрными и рыжими пятнами, будто кто-то плеснул краски и они легли как хотели. Рыжее пятно на правом ухе, чёрное - на спине, широкое, как седло. Зелёные глаза, внимательные и спокойные. Пушистый хвост свисал с подоконника и покачивался - медленно, лениво, туда-сюда.
Когда Нина вошла, Марья не убежала. Повернула голову, посмотрела. Потом спрыгнула с подоконника, подошла, обнюхала Нинины ботинки. Ткнулась носом в штанину. И пошла обратно - на подоконник, на своё полотенце.
– Одобрила, - сказал Егор Степанович. - Если бы не одобрила - ушла бы в комнату и сидела бы там. Она однажды на сантехника так обиделась - два часа из-под кровати не вылезала.
Он поставил чайник. Достал из шкафа две чашки.
– Вы давно тут живёте? - спросила она, пока он заваривал.
– Двадцать шесть лет. Ещё с Людой сюда переехали. - Он кивнул в сторону прихожей, где висела фотография. - Она умерла. Давно уже. Одиннадцать лет.
Сказал спокойно, без надрыва. Как факт.
– Сын у меня есть. Алексей. В Новосибирске. Работает, семья, двое детей. Звонит иногда. Ну, вы знаете, как это - свои дела, своя жизнь. Он хороший парень. Просто далеко.
Нина знала. У неё детей не было, но она видела это у сестры - Тамарина дочь звонила раз в месяц, коротко. «Мам, всё нормально. Ты как? Ну ладно, целую». Нина слушала эти разговоры и всегда думала: неужели на большее не хватает? А потом думала: может, так и должно быть. Дети вырастают и улетают. А ты остаёшься и учишься жить с тем, что осталось.
– А Марья как у вас появилась? - спросила Нина.
Егор Степанович принёс чай и сел. Марья с подоконника наблюдала за ними - внимательно, зелёными глазами, не мигая.
– Шесть лет назад, - сказал он. - Ноябрь был. Холодный, мокрый. Я вышел мусор выносить. У баков - котёнок. Маленький совсем, трёхцветный, мокрый. Сидит и мяукает. Тоненько так. Я прошёл мимо. Дошёл до подъезда, открыл дверь. И остановился.
Он замолчал. Отпил чай.
– Думаю: зайду домой, сяду в кресло, включу телевизор. А за окном - ноябрь. И там этот комок сидит. Мокрый. Один. Развернулся и пошёл обратно. Даже не думал - ноги сами пошли.
– И забрали?
– Завернул в куртку. Она вцепилась в подкладку когтями - маленькими, тонкими. Принёс домой. Налил молока - потом узнал, что молоко кошкам нельзя, ходил к ветеринару, тот отчитал. Она в первую ночь орала - не от голода, от страха. Потом успокоилась. Залезла ко мне на кровать, легла в ноги и заснула. И всё. С тех пор шесть лет - она мне человеком стала.
Он сказал это просто, без пафоса. Как говорят о чём-то настолько привычном и настоящем, что украшать не нужно.
Нина допила чай. Марья спрыгнула с подоконника, прошлась по комнате - неторопливо, по-хозяйски. Остановилась у Нининого стула. Посмотрела снизу вверх. Потом запрыгнула к ней на колени, свернулась и замурлыкала.
– Ого, - тихо сказал Егор Степанович. - Это она не к каждому. А вам - пожалуйста.
Нина сидела, боясь шевельнуться. Кошка была тёплая и тяжёлая. Мурлыканье шло откуда-то из глубины, вибрировало через колени, через всё тело. Нина не помнила, когда последний раз что-то живое лежало у неё на коленях. Может, в детстве - у бабушки в деревне был кот, серый, ленивый. Она была маленькая, кот был большой, и она засыпала с ним на печке.
– Вы её не гладьте по животу, - предупредил Егор Степанович. - Она этого не любит. По спине можно. По голове - если разрешит. Хвост не трогайте - укусит.
Нина осторожно провела рукой по спине Марьи. Шерсть была мягкая, густая, чуть спутанная за ушами. Кошка замурлыкала громче.
Уходила Нина, когда уже стемнело. Егор Степанович проводил до двери.
– Спасибо за чай, - сказала она.
– Да чего там. Заходите. Марья будет ждать.
Нина зашла к себе. Села за стол. И поняла, что улыбается. Просто так. Первый раз за четыре месяца.
---
Через четыре дня она напекла пирог - шарлотку, простую, с антоновкой. Рецепт бабушкин. Испекла много. Одной не съесть. Позвонила в тридцать девятую.
Егор Степанович открыл сразу, будто ждал. Увидел пирог, крякнул.
– Ну, проходите. Марья, к нам пришли.
Марья вышла из комнаты. Обнюхала Нинины ноги - тщательно, каждый ботинок. Потёрлась боком о щиколотку - сильно, настойчиво - и пошла на кухню.
– Это она показывает, что вы её, - объяснил Егор Степанович. - Пометила.
Они пили чай с шарлоткой. Марья сидела на полу между ними и смотрела вверх - переводила взгляд с одного на другого, как будто следила за разговором.
Егор рассказывал. Как Марья однажды опрокинула горшок с геранью - задела хвостом, земля рассыпалась. Два дня обходила подоконник стороной. Как стала приносить ему носки из шкафа - зачем, непонятно, но всякий раз один носок, правый. Левые не трогала. Егор специально положил стопку левых на нижнюю полку - Марья обнюхала и ушла. Принесла правый с другой полки.
– Я у ветеринара спрашивал, - сказал он. - Тот смеялся. Говорит: кошки иногда так делают, имитируют охоту. Носок - добыча. А почему правый - науке неизвестно.
Нина засмеялась так, что Марья вздрогнула на полу и посмотрела с упрёком.
Как на Новый год Марья залезла в большой пакет с подарками от сына и уснула там. Егор полчаса искал её по квартире, заглядывал под кровать, за шкаф, в ванную. Уже начал волноваться. А она спала в пакете, свернувшись вокруг коробки с конфетами.
Нина сидела, слушала, и ей было хорошо. Просто хорошо. Не радостно, не весело - а так, как бывает, когда сидишь в тёплом месте и никуда не надо идти.
Когда она уходила, Марья проводила её до двери. Моргнула. Медленно, одним глазом.
Дома Нина легла. За стенкой было тихо. Потом она услышала его голос, негромкий, сонный: «Ладно, ладно, ложись уже. Хватит топтаться».
Нина лежала и слушала. Четыре месяца она засыпала в тишине. А сейчас за стенкой был голос - чужой, глуховатый, обращённый не к ней. Но от него становилось спокойнее. Как от света в окне - не тебе горит, а всё равно не так темно.
---
Они стали видеться чаще. Два-три раза в неделю Нина заходила. Иногда с пирогом, иногда просто так. Егор Степанович не удивлялся - открывал дверь, говорил «проходите», ставил чайник. Марья выходила навстречу и тёрлась о ноги.
Нина узнала, что Егор Степанович проработал токарем на заводе тридцать четыре года. Что Люда, его жена, была учительницей начальных классов. Что сын Алексей уехал в Новосибирск ещё при матери и возвращаться не собирался.
– У него своя жизнь, чего я буду навязываться, - говорил Егор Степанович. Ровно, тихо. Но по тому, как он это произносил, было видно: ему не всё равно. Просто привык не показывать.
А ещё она узнала, что он разговаривает с Марьей не потому, что больше не с кем. А потому, что ему нравится.
– Она слушает, - говорил он. - Не перебивает. Не спорит. Иногда мяукнет - значит, согласна. Я ей новости пересказываю. Она делает вид, что ей интересно. Мы оба понимаем, что это не так, но соблюдаем приличия.
Нина смеялась. А потом шла домой и думала: за четыре месяца в этом городе Егор Степанович - единственный человек, с которым она разговаривала не о деле. Не «сколько стоит», не «дайте, пожалуйста». А просто - разговаривала. О кошке. О тапочках. О шарлотке.
---
А потом наступило утро, когда за стенкой было тихо.
Обычно к семи Егор Степанович уже гремел чайником. Нина знала этот звук наизусть - сначала шаги, шаркающие, медленные, потом лязг чайника о плиту, потом голос: «Ну, доброе утро, ваше величество». Это он Марье. Потом свисток. Ежедневная программа.
В то утро - ничего. Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Ни чайника, ни свистка, ни голоса.
Нина встала, накинула халат и вышла на площадку. Позвонила в тридцать девятую.
Дверь открылась не сразу. Егор Степанович стоял в дверном проёме - бледный, одной рукой держался за косяк.
– Давление, - сказал он. - Ночью подскочило. Скорую вызвал. Говорят - обследование надо. В больницу. Вот-вот приедут.
Он говорил ровно, не жаловался. Но пальцы на косяке были белые.
– Нина, я вот что. Вы Марью покормите? Там корм на нижней полке, в шкафчике у раковины. Банки зелёные. Лоток в ванной, наполнитель рядом. Воду менять каждый день. Широкая миска - она узкую не любит, усы мочит.
Он полез в карман. Достал ключ на верёвочке - самодельной, из бечевы, аккуратно завязанной.
– Она к вам привыкла.
Нина взяла ключ. Он был тёплый - от кармана. Маленький, обычный. Но в руке ощущался тяжелее, чем был.
– Конечно. Не беспокойтесь.
Скорая приехала через двадцать минут. Нина помогла Егору Степановичу спуститься - он отказывался, говорил «сам», но на третьем этаже взялся за её руку. Ладонь у него была сухая, шершавая и горячая.
У машины он обернулся к дому, посмотрел наверх - на окна четвёртого этажа.
– Ей фарш не давайте. Сырой. Она выпрашивает, делает глаза, но нельзя. Ветеринар запретил. Желудок капризный.
– Хорошо, Егор Степанович.
Его увезли. Машина завернула за угол и пропала.
Нина поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь в тридцать девятую. В квартире пахло чаем и сухим теплом. Тишина. Ни чайника, ни шагов, ни голоса.
Марья сидела на подоконнике. На своём полотенце, сложенном вчетверо. Смотрела в окно - вниз, на улицу, в ту сторону, куда уехала машина с мигалкой. Хвост не шевелился. Уши повёрнуты вперёд. Зелёные глаза - неподвижные, сосредоточенные.
Нина подошла. Кошка не повернулась.
– Марья, - тихо позвала Нина.
Ничего. Только кончик хвоста дрогнул.
Нина постояла рядом. Потом села на стул у окна и стала ждать.
Когда вернётся Егор Степанович? И как уживутся Нина и Марья?
Ответы в следующей главе: