«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 21
Анна просыпалась затемно. За крошечным окошком избы, в которую её поселили, ничего не было видно – только чёрная темень, изредка прорезаемая полоской холодного звездного света. В избе пахло кислой капустой, овчиной и дымом из печи, который вытягивало не полностью. Три бабы, с которыми она делила лавки, уже возились – кто-то кряхтел, кто-то искал в темноте лапти, кто-то молился перед иконой в углу. Говорили мало. Говорить утром не хотелось.
На скотном дворе, куда Анну определили на зиму, когда в поле делать стало нечего, работы было невпроворот. Лошади, коровы, свиньи – все требовали корма, воды, чистоты. Анна таскала вёдра из колодца, ощущая, как с непривычки болит спина из-за жёсткого коромысла, давившего на тело похуже, чем хомут для лошадей, – тот хотя бы старались помягче сделать, чтобы шею животине не натирал до крови. А баба… кто ж её пожалеет?
Работы каждый день было страшно много: сначала напоить скотину, потом вычистить стойла, потом навоз вывезти, потом сено разнести. Руки в драных рукавицах мёрзли, пальцы не гнулись, но Анна почти не останавливалась, потому как это означало замёрзнуть насмерть. Разве порой присаживалась на стоящий у выхода чурбак отдохнуть маленько.
Скотным двором заведовала баба Дарья. Была она злая и, чуть что не так, начинала орать, срывая голос: воды мало принесла, сено не туда положила, подойник не там оставила. Анна слушала её смиренно, не споря, и делала, как велено. Она жила надеждой на то, что когда-нибудь придёт батюшка и заберёт её отсюда насовсем, а ради этого готова была вытерпеть что угодно.
В избе, куда Анна возвращалась вечером, было тесно. Четыре бабы на лавках. Их на скотный двор определили, потому как не было ни мужей, ни детей. У кого не сложилось ещё, как у Анны, а другие три вдовые были: мужья кто помер, кого в солдаты отдали. Детишек тоже барская воля раскидала кого куда. Вот и остались они свой век доживать в одиночестве. Ну, а каждой по избе зачем? Накладно. Потому сюда и пригнали: живите и работайте.
Печь топили скупо: дрова берегли – зима только начиналась. По ночам выстывало так, что вода в ведре замерзала к утру. Анна укрывалась тулупом, подаренным мельником Пахомом, но и он не спасал. Просыпалась оттого, что ныли кости – ломило поясницу, плечи, колени. И не только от тяжкой работы, а ещё и от холода.
Бабы, с которыми она жила, были разные. Степанида – старая, морщинистая, с тяжёлым взглядом. Дарья – та, что кричала на скотном дворе. Ещё была Марфа – тёзка той, что осталась в Покровском, – молодая, но уже обрюзгшая от тяжёлой работы. Говорили они мало. Только о работе, о еде, о том, кто из барских холопов помер или заболел.
С Анной они подружиться не спешили. Считали её чужой, промеж себя называли язвительно «барынькой». Но и не трогали, побаивались: всё-таки она господского дома, грамотная. Однажды Марфа попросила её прочитать письмо от сына, которого продали в другую губернию. Не сам писал – заплатил кому-то в надежде, что матери помогут. Анна прочитала. Марфа заплакала, но спасибо не сказала. С тех пор вопросы кончились.
Работа была однообразной, тяжёлой, бесконечной. Чистила, мыла, таскала, кормила. Вечером падала на лавку и засыпала мгновенно, чтобы утром начать всё заново. День за днём, неделя за неделей. По воскресеньям Кузьма, который присматривал за скотным двором, разрешал бабам отдыхать. Всем, кроме Анны – Лев Константинович распорядился, чтобы она работала без передышки. Староста с барином спорить не стал. Бабы косились, вздыхали, но молчали.
Однажды в сумерках, когда Анна возвращалась с колодца, она увидела у ворот незнакомого мужика. Одет бедно, лицом незнаком. Он опасливо поглядывая по сторонам.
– Ты Анна, Михайлы Львова дочка? – спросил негромко.
– Я.
– Тятя тебе велел передать: живёт, надеется. Ты держись, скоро всё кончится.
Анна хотела спросить, что значит «скоро», но мужик уже ушёл – зашаркал лаптями и пропал за поворотом в темноте. Девушка вернулась в избу, легла на лавку. Спать не хотелось, хотя спина ныла, а руки гудели. Лежала, смотрела в потолок, думала. Отец жив, надеется. Слава Богу. А она? Тоже. На что? Сама не знала. На чудо. На то, что Лев Константинович одумается. На то, что обязательно должно в её ставшей беспросветной жизни случиться что-то хорошее.
***
Граф Николай Иванович Шувалов выехал из Петербурга в начале декабря, как и обещал в письме к Петру Алексеевичу. Дорога была долгой, зимней, снежной. Лошади выбивались из сил, то и дело проваливаясь в рыхлые сугробы, которые ветер наметал за ночь по колено. Кучер Митрич, старый слуга, с которым граф путешествовал уже второе десятилетие, периодически останавливался, чтобы дать лошадям передохнуть, поправить сбрую, проверить ступицы кареты.
В карете с Шуваловым ехали двое – старый слуга Филимон, помнивший ещё бурную молодость Николая Ивановича, когда тот служил в кавалергардском полку, и ходивший с ним в походы, и молодой лакей Прокоп, взятый в дорогу для помощи. Филимон большую часть пути дремал в углу, укутавшись в тулуп, иногда просыпался, спрашивал у барина, не желает ли тот чего, и, получив отрицательный ответ, смотрел в окно на белые поля и снова закрывал глаза. Прокоп, наоборот, не мог слишком долго усидеть на одном месте, то и дело поглядывал наружу, иногда спрашивал у Филимона, скоро ли доедем, и получал неизменный ответ: «Скоро, парень, скоро».
Граф сидел молча, глядя на убегающий назад лес. Он думал о письме Петра Алексеевича, о старом друге Константине Сергеиче, о девушке Анне, которую никогда не видел, но которой обещал помочь по доброте душевной. Он предполагал, что просто не будет: Лев Константинович Барятинский – человек жестокий и непредсказуемый, графа в Покровское могут вообще не пустить или встретить крайне враждебно.
Но граф был стар, и число прожитых лет сделало его не боязливее, а наоборот – спокойнее. Человек, проживший шестьдесят лет и видевший смерть не раз в годы службы Государю и Отечеству, уже не боится потерять то, что однажды всё равно потеряет. К тому же самый сильный страх он уже преодолел, когда сражался на Бородинском поле. В тот день Кавалергардский полк, в котором служил молодой граф Шувалов, вместе с лейб-гвардии Конным полком был включен в состав бригады генерал-майора Ивана Егоровича Шевича. Она вступила в бой в критический момент – во время третьей атаки французов на батарею Раевского.
Тот день он помнил до сих пор не как череду событий, а как один бесконечный шум: крики людей, ржание лошадей, грохот выстрелов и разрывающихся ядер. Земля дрожала под копытами, воздух был раскалён, пахло порохом, кровью и горелой землёй. Кавалергарды пошли в атаку, и в самом её начале пал полковник Левенвольде – Шувалов видел, как он вылетел из седла, как лошадь его, обезумев, понесла в сторону. Полк не дрогнул. Кавалергарды смяли кавалерию Груши, опрокинули её, погнали.
Но это было только начало. Барклай-де-Толли приказал построиться «энэшике» – по-шахматному, чтобы ударить по кавалерии Латур-Мобура, в рядах которой были саксонские гвардейцы и польские уланы. Шувалов помнил их лица – молодые, злые, с усами, которые они специально отпускали, чтобы казаться старше. Помнил, как один из улан, совсем мальчишка, замахнулся на него палашом, промахнулся и тут же сам получил удар с фланга. Началась рукопашная схватка: всадники поражали друг друга холодным оружием среди груды убитых и раненых. Крики, стоны, хруст костей – всё это смешалось в один сплошной гул.
Полякам удалось развернуться и ударить кавалергардам во фланг. На мгновение Шувалову показалось, что всё кончено, что их смяли, раздавили, уничтожили. Но тут, с правой стороны, послышался нарастающий грохот – это Конная гвардия бросилась в атаку.
Французскую кавалерию отбросили. Кавалергарды и конногвардейцы доблестно отражали атаки саксонских кирасир и польских улан на пространстве между батареей Раевского и Псаревским лесом. Неприятель был остановлен в стремлении разгромить последних защитников центра русской позиции. Шувалов вышел из того боя живым, но изменившимся навсегда. С тех пор он не боялся ни пули, ни штыка, ни смерти, потому что самое страшное уже пережил – там, в 1812-м, в дыму Бородина, когда земля была черна от крови, а небо – от дыма.
На четвёртый день пути, когда карета въехала в густой лес, и до Покровского оставалось немногим больше сотни вёрст, из-за поворота выскочили семеро верховых. Лес здесь был тёмный, сосновый, с густым подлеском, в котором всадники могли прятаться незамеченными. Лица у них были закрыты тряпьём, у двоих в руках – кремниевые пистолеты, у остальных – длинные ножи и дубины. Один, по виду главный, сидел на вороном коне с белой отметиной на лбу. Прочие на разномастных, невзрачных лошадях, каких много в любой деревне.
– Стой! – крикнул главный, поставив коня поперёк дороги.
Митрич натянул вожжи, лошади замерли. В лесу стало тихо – ни ветки не хрустнет, ни птица не крикнет.
– Выходите! – снова крикнул разбойник.
Граф выглянул из окна кареты. Он был спокоен – слишком стар, чтобы бояться разбойников, и слишком горд, чтобы показывать страх. Видел такие лица раньше – в молодости, когда ездил по южным губерниям, где разбойничали шайки беглых крестьян.
– Что вам нужно? – спросил он.
– А всё, – ответил главный, спрыгивая с лошади. – Чего не отыщем, – всё наше будет, уж не обессудь, барин.
– Если вам нужны деньги, то у меня их немного, – сказал граф. – Но я отдам, что есть. Только не трогайте никого.
Разбойник подошёл к дверце кареты, дёрнул её, открыл. Филимон, старый слуга, попытался было заслонить барина, но получил удар дубиной по голове – глухой, страшный, от которого сполз на пол кареты, лишившись сознания. Прокоп испуганно закричал, выскочил из кареты и побежал в лес, но один из разбойников догнал его, ударил дубиной по спине, и парень упал лицом в снег, раскинув руки и глухо застонав.
– Прекратите немедленно! – крикнул граф, но его не слушали.
Разбойники вытащили Шувалова наружу, обыскали карету. Срезали ремни, сняв сундук, выпотрошили, запихивая вещи в мешки. Один из грабителей подошёл к графу и, с молчаливого согласия главаря, обшарил карманы. Потом, заметив перстень на руке Николая Ивановича, потребовал снять. Когда старый граф отказался, сорвал сам, повредив кожу. Кровь закапала на землю рядом с Филимоном, которого тоже выволокли и швырнули, как куль муки, прямо в грязь.
– Всё, больше нету ничего, – сказал тот, который обыскивал графа.
– Уходим! – зычно крикнул предводитель.
Бандиты запрыгнули в сёдла, но не спешили уезжать – ждали главаря. Тот забрался в седло, как-то странно посмотрел на графа. Потом вытащил пистолет из-за пояса и выстрелил Шувалову в грудь. После этого развернул коня и резко ударил ему пятками по бокам, заставляя сорваться с места в карьер. Банда помчалась прочь.