Стою я как-то на лестничной клетке, слушаю, как Лидия Петровна отчитывает молодого паренька за то, что мусорный пакет он выносит не по графику. Голос у неё — на весь подъезд. И понимаю: вся её бурная деятельность — это ведь и есть борьба с одиночеством.
Айболит, который стоял рядом и тоже слушал эту перепалку, тихо сказал:
— Лидия Петровна — наш якорь. Она ругается — значит, живёт.
— А если не ругается? — спросил я.
— Тогда плохо, — вздохнул он. — Тогда начинается тишина.
Я задумался. Вот и отзвенела медная медь прощальных речей с работы. Отзвучал топот уходящих в мир иной коллег. И наступила она. Тишина. Такая оглушительная, что слышно, как на кухне капает кран, который ты чинить десять лет собирался. И как в голове заводятся странные мысли.
Вечером зашёл к Петровичу. Он сидел в гараже один, свет не включал, только тусклая лампочка над верстаком горела.
— Петрович, — спросил я. — Ты как?
— А чего я? — ответил он, не оборачиваясь. — Нормально.
— Не врёшь?
Помолчал. Потом сказал тихо:
— Скучно, Николаич. Не то чтобы одиноко. А так... пусто. Раньше в цеху — люди, шум, кто-то пошутит, кто-то закурит, кто-то чертёж принесёт. А сейчас — гараж, и я. Даже поругаться не с кем.
Пришёл Айболит, услышал, достал термос.
— Знаете, коллеги, — сказал он, разливая чай. — Одиночество разным бывает. «Сиротское» — когда близких рядом нет. Тут капитальный ремонт нужен. «Эмоциональное» — люди вокруг есть, а понимания ноль. И «экзистенциальное» — когда вроде всё есть, а зачем — непонятно. Как будто дом построил, а проект потерял.
Петрович усмехнулся:
— И что с этим делать?
— А вот что, — Айболит отхлебнул чаю. — Не надо пытаться дружить со всеми подряд. Найди одного-двух, с кем комфортно. Как на даче: не со всеми соседями дружишь, а с одним-двумя всегда есть о чём поговорить у забора.
Я кивнул. Он прав.
— И ещё, — продолжил Айболит. — У нашего вечно угрюмого соседа, которого мы за глаза зовём «профессором Мориарти», недавно такая история случилась. Он вдруг перестал выходить из квартиры. Сигнал тревоги подала, конечно, Лидия Петровна: «Михаил Семёнович, он третий день газету из ящика не забирает! Это неспроста!».
Пришлось идти на разведку. Я под предлогом, что у меня старый транзисторный приёмник сломался, постучал к нему. Открыл он мне, серый, как пепел. В квартире — хаос из книг и старой аппаратуры. Говорит: «Зачем я нужен? Мир летит в тартарары, а я здесь, как старый никому не нужный паяльник».
Я тогда не стал читать мораль. Спросил: «А ты можешь этот приёмник починить?». Он удивился. А я и говорю: «Вот у меня внук, семиклассник. У них в школе кружок робототехники. Так он паяет так, что у него не детали, а сплошное недоразумение получается. Научишь?».
Вы бы видели его лицо! Сначала отторжение, потом сомнение, а потом — проблеск интереса. Согласился. Через месяц этого «Мориарти» было не узнать. Он не просто учил паять — он рассказывал мальчишке о физике процессов, о лампах, о транзисторах. Собрал с ребятами простого робота-уборщика для класса. Теперь у него очередь из учеников. И газету из ящика забирает исправно.
Рассказал я эту историю. Петрович засмеялся:
— Выходит, чтобы себя починить, надо кому-то помочь?
— Выходит, так, — кивнул Айболит. — Помогая другим, мы чиним самих себя.
Я молчал, крутил в руках кружку.
— А я, — сказал Петрович, — себе «правило пяти минут» придумал. Договорился с собой, что каждый день трачу пять минут на что-то новое. Пять минут звоню старому другу. Пять минут читаю про что-то, чего не знаю. Пять минут просто выхожу во двор и здороваюсь с соседями.
— И помогает? — спросил я.
— А знаешь, да, — удивился он сам. — Мозг не успевает испугаться, что задача большая. А потом эти пять минут незаметно в час превращаются.
Айболит одобрительно кивнул.
— Вот именно. Одиночество — это не приговор. Это проект для самостоятельной реализации. Вы и прораб, и главный инженер, и рабочий.
Я тогда подумал про нашего «Мориарти». Про Лидию Петровну, которая ругается на весь подъезд. Про Петровича, который придумал себе правило. И понял: секрет не в том, чтобы тишину заполнить шумом. А в том, чтобы найти то, ради чего захочется из этой тишины выйти.
— А ты сам, Николаич? — спросил Петрович. — Что делаешь?
— А я, — сказал, — в интернете сайт нашёл, про старые стройки. Там люди фотографии выкладывают, чертежи обсуждают. Я сначала просто смотрел. А потом написал комментарий под одной фотографией. Меня там знают теперь. Переписываюсь, спорю, вспоминаю. Оказывается, нас много таких — старых прорабов, которым есть что сказать.
Айболит посмотрел на меня, улыбнулся:
— Видишь. Одиночество — оно не от того, что никого нет. Оно от того, что мы забыли, как искать.
Петрович встал, отряхнул колени.
— Ладно, — сказал. — Пойду я. Завтра позвоню старому другу. Мы с ним лет пять не разговаривали. А чего — пять минут же.
И пошёл, чуть сутулясь, но как-то по-молодому легко.
Мы с Айболитом остались сидеть. За стенкой гаража кто-то включил радио, голос диктора пробивался сквозь вечернюю тишину.
— Знаешь, Николаич, — сказал Айболит, — а ведь следующая тема у нас совсем про другое. Мы про тишину, про одиночество. А ведь есть ещё технологии. Умные дома, голосовые помощники. Когда можно сказать «заткни чайник» — и он заткнётся. Может, это и есть следующий этап нашей стройки?
Ваш Владимир Николаевич
P.S. Если что-то не понятно, читайте вводную часть книги: «64. Горизонт не закрыт»... и главу 1 книги... и главу 2 книги... Там я рассказываю о себе, о соседях и о том, как мы вообще живём.