Часть 12. Глава 9
Когда Александра Максимовна сказала Яровой, что ей нужно сообщить о задержании своему адвокату, она немного слукавила, поскольку никакого адвоката у нее никогда не было. Вместо него она позвонила единственному мужчине, на чью помощь могла рассчитывать – своему родному брату. Конечно, Алла Александровна могла проверить, с кем на самом деле общалась Онежская. Но весь расчёт пенсионерки был на то, что следователь делать этого не станет, поскольку находилась рядом во время разговора и всё слышала.
Буран практически молча выслушал сестру, произнеся всего лишь несколько слов, и в конце короткой беседы пообещал сделать все, чтобы поскорее вытащить ее из СИЗО. Голос его при этом звучал на удивление ровно, даже буднично, словно сестра сообщила ему не об аресте, а о задержке рейса в аэропорту. Но Александра Максимовна, знавшая брата лучше, чем кто-либо, отчетливо различала за этой ледяной сдержанностью звенящий, как натянутая тетива, гнев.
Вот только она не знала иного, что сформировалось в Буране за те годы, пока они не общались: когда в его душе возникала злость, она требовала решительных действий.
Положив трубку мобильного телефона, Буран еще с минуту сидел абсолютно неподвижно. В огромном, обшитом мореным дубом кабинете мерно тикали огромные напольные механические часы. Авторитет молча смотрел, как туда-сюда качается до зеркального блеска начищенный бронзовый маятник. Лучи утреннего солнца, беспощадные и яркие, проникали сквозь панорамные окна, высвечивая пылинки в воздухе и придавая лицу авторитета неестественную бледность. Его пальцы медленно, с хрустом сжались в кулаки.
Информация, которую он только что получил, не просто разозлила его – она разорвала шаблон привычной реальности. Его родная сестра была задержана. Человек, которого он вместе с дочерью Ларисой считал своими единственными близкими людьми на всём белом свете, оказался в камере, где прежде ей, законопослушной гражданке, бывать ни разу не доводилось. В том самом месте, куда сам Буран попадал не раз и искренне ненавидел, хотя и считал школой выживания.
И главное: она оказалась там в рамках уголовного дела Светланы Берёзки, – той самой медсестры из клиники имени Земского, которую сама же Александра попросила вытащить с кичи. «Теперь же, получается, следак потянула сестру прицепом и дело ей шьёт», – подумал Буран и тут же вспомнил о «светиле питерской адвокатуры», который должен был отрабатывать свой огромный, баснословный гонорар.
Гнев, который до поры клокотал глубоко внутри, под спудом железной выдержки, наконец нашел выход. Буран издал короткий, утробный звук, похожий на рык попавшего в капкан медведя, и резким, порывистым движением рванул на себя верхний ящик массивного письменного стола. Пальцы, дрожащие от бешенства, сомкнулись на рифленой рукоятке пистолета, покоящегося в потайном отделении.
Буран никогда не был истериком. Каждое его действие, даже самое жестокое, было подчинено холодному расчету. Но сейчас расчет уступил место чистой, незамутненной ярости. Ярости на себя, на Чуму, который допустил ментов вместо того, чтобы сначала позвонить ему, Бурану и предупредить; на следователей, но прежде всего – на холеного, самодовольного адвоката, который, судя по всему, решил, что деньги можно получать просто так.
Поднявшись со своего кресла – тяжело, грузно, словно на плечи ему легла бетонная плита, – вор в законе вскинул руку с пистолетом к потолку и, не целясь, надавил на спусковой крючок. Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета оказался оглушительным. Первая пуля с визгом вспорола лепнину, и на пол, на роскошный ашхабадский ковер ручной работы – подарок коллег из Средней Азии, стоивший целое состояние, – дождем посыпались куски штукатурки и алебастра.
Но Буран не остановился. Гнев требовал выплеска, физического действия, сродни драке или убийству. Выстрел следовал за выстрелом. Грохот стоял такой, что задребезжали хрустальные подвески на люстре. Обойма опустела в считанные секунды. От потолка, некогда идеально-белого, теперь отваливались целые пласты, засоряя ворс ковра белым крошевом. В кабинете повисла едкая, сизая дымка.
Не успело стихнуть эхо последнего выстрела, как тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись, едва не слетев с петель. На пороге возникла целая группа людей. Первым влетел запыхавшийся Матрос – начальник личной охраны Бурана, крупный мужчина с бычьей шеей и лицом, перечеркнутым старым шрамом. За его спиной, нервно перехватывая короткоствольные автоматы, замерли четверо бойцов в строгих, но явно стесняющих движения костюмах.
Глаза охраны судорожно обшаривали пространство в поисках угрозы. Увидев шефа стоящим посреди кабинета с пистолетом в руке и без единой царапины, матрос на мгновение опешил. Он перевел взгляд на изрешеченный потолок, на засыпанный мусором пол и, кажется, начал понимать, что произошло нечто из ряда вон выходящее, но никак не покушение.
– Шеф, что за стрельба? На вас покуша... – начал было Матрос, делая шаг вперед.
Буран резко развернулся к двери всем корпусом. Лицо его, обычно бесстрастное, сейчас было искажено гримасой такой лютой злобы, что даже видавший виды начальник охраны невольно отшатнулся. Кулак авторитета с глухим стуком обрушился на столешницу.
– Пошли вон! – заорал Буран. – Все вон отсюда! Я сказал – убирайтесь!
Матрос, мгновенно оценив обстановку и поняв, что у шефа просто плохое настроение, переходящее в неконтролируемую вспышку гнева, не стал испытывать судьбу. Умение вовремя исчезнуть с глаз долой было ключевым для выживания в этом доме. Он молча выставил перед собой раскрытую ладонь и попятился, увлекая за собой подчиненных.
– Тихо, тихо, братва, – прошептал он, пятясь задом. – Отбой тревоги. Отходим.
Подчиненные прекрасно понимали, что попасть под горячую руку авторитета, в которой тот по-прежнему сжимал еще дымящийся пистолет, смерти подобно. Они быстро, почти бесшумно ретировались, прикрыв за собой двери. Буран остался один. В ушах все еще стоял звон от выстрелов, а перед глазами – лицо болтуна, который не сделал свою работу.
Восстановив дыхание и немного успокоившись, но оставшись мрачнее грозовой тучи, Буран обошел стол, тяжело опустился в кресло и взял в руки телефон. Пистолет он положил прямо перед собой. К нему добавил две запасные обоймы, полные патронов. Это был не просто антураж запугивания, а наглядное пособие, символ того, насколько серьезен предстоящий разговор. Найдя в телефонной книге нужный контакт, нажал кнопку вызова.
– Доктор, – произнес он в трубку, когда абонент ответил, и голос его был тих и страшен, как шелест клинка, вынимаемого из ножен. – Чтобы через двадцать минут стоял у меня. Время пошло, – сказал и не заметил даже, что назвал адвоката по фене, от которой уже много времени старался избавиться, желая постепенно легализоваться, став в городе крупным бизнесменом, вхожим в высшие слои питерского общества.
Факторович появился даже раньше, чем через двадцать минут, понимая, что такой тон не сулит ничего хорошего. Запыхавшийся, красный, он буквально вбежал в особняк, непрерывно промокая лоб и лысину платком, и был немедленно препровожден в кабинет.
Когда Артем Аркадьевич переступил порог, сразу понял: случилось что-то экстраординарное, катастрофическое. Воздух в кабинете все еще горчил порохом. Вор в законе сидел мрачнее тучи в своем кресле, подавшись корпусом вперед, и всем своим видом напоминал изготовившегося к прыжку хищника. Перед ним на столе, как жуткий натюрморт, лежал пистолет, а рядом – две обоймы с патронами. На полу, на драгоценном ковре, а также на столе белели ошметки штукатурки. Подняв глаза кверху и заметив в потолке несколько рваных пулевых отверстий, адвокат испугался.
– Федор Максимович... – голос Факторовича предательски дрогнул. Он испуганно сглотнул, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в район коленных чашечек. – На вас... на вас что, покушались?
Буран медленно, словно нехотя, перевел на него тяжелый, льдистый взгляд. Несколько секунд сверлил адвоката глазами, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любых словах.
– Это я на тебя сейчас покушаться буду, – прорычал он. Голос его, низкий и рокочущий, заполнил собой все пространство. Он мотнул головой, указав на стул напротив стола: – Сядь. И слушай сюда.
Факторович, не помня себя от страха, торопливо пересек кабинет, стараясь не наступать на куски штукатурки. Он аккуратно разместился на стуле, неловко положив дорогой кожаный портфель себе на колени, точно школьник перед лицом сурового директора. Буран, не мигая, уставился на него, и Факторовичу на мгновение почудилось, что он смотрит в глаза самой смерти.
– Как движется дело медсестры Березки? – спросил авторитет. Вопрос прозвучал буднично, даже слишком спокойно, и от этого у адвоката по спине побежали мурашки размером с горошину.
– Я… предпринимаю все необходимые процессуальные усилия… – начал было Факторович свою обычную убаюкивающую песню, заготовленную специально для таких вот трудных клиентов. Он попытался придать себе уверенный вид. – Я прорабатываю несколько линий защиты, взаимодействую с…
Договорить ему не дали. Буран с оглушительным грохотом вдарил ладонью по столу, да с такой силой, что тяжелый письменный прибор подпрыгнул, жалобно звякнув, а обоймы с патронами сдвинулись с места. Адвокат вздрогнул всем телом и вжался в спинку стула.
– Ты чего мне тут фуфел затираешь?! Ты, фраер ушастый, даже палец о палец не ударил! – заорал Буран, переходя на ультразвук. – Ты только бабки гребешь! А в это время сегодня утром арестовали мою сестру! Вместе с ней повязали моего человека, Чуму, которого я к ней лично приставил для охраны! Ты понимаешь, что это значит?!
Артем Аркадьевич вдруг почувствовал катастрофическую сухость во рту, язык словно прилип к нёбу, став шершавым и неповоротливым, как наждачная бумага. Известие было настолько ошеломляющим, что его профессиональное красноречие в одно мгновение испарилось, оставив после себя лишь первобытный страх. Он изумленно распахнул глаза, и лицо его, лоснящееся и холеное, приобрело нездоровый серый оттенок.
– Как арестовали? Что значит... – заблеял он, и голос его сорвался на фальцет. – За что? По каким... на каком основании?
Это было крушение всех его планов, а возможно, и крах всей карьеры или даже… самой жизни. Факторович всегда вел свои дела ювелирно, стараясь балансировать на грани, но никогда не заступая за красные линии. Дело Березки с самого начала казалось ему паршивым, но он взялся, польстившись на цифру гонорара. К тому же не мог отказать самому Бурану.
И вот теперь этот гонорар грозил стать платой за его собственные похороны.