Глава ✓ 438
Начало
Продолжение
На исходе зимы, когда воздух петербургских улиц очищается от гари и золы печных труб, когда каналы освобрждаются от грязного льда, испятнанного обрывками газет, клоками сена, угольной пылью и отходами жизнедеятельности многочисленных лошадей и собак и немногочисленных коров и коз, на одном из многочисленных столичных мостов происходит маленькое чудо.
Зеваки со всей столицы набежали, запрудили улицу, мальчишки висят на цепях моста, пытаясь рассмотреть, что скрывают огромные деревянные ящики по углам моста, едва не падая в студёную воду Екатерининского канала. Остановила свою коляску и Марья Яковлевна, отправившаяся с визитами.
Посмотрела на то, как судачат прохожие, как рабочие без суеты разбирают короба, работают с пересмешкою, предлагают прийти завтра поутру, полюбоваться, не толпиться. Конечно, на обшивке постаментов не кривой горбыль, а отличные двухдюймовые доски. Их и самим в дело пустить можно, и продать - вон сколько плотников на них облизываются.
Со скрежетом лезут из прочного дерева длинные гвозди, на вздувшихся мышцах рабочих выступают жилы. И вот они свободны! Общий вздох восхищения вырывается у зрителей. В сиреневых вечерних сумерках начала марта золотые крылья юных глянцево-чёрных чугунных грифонов, держащих в пастях цепи, вспыхивают яркими бликами, озаряя пространство вокруг: воду, доски моста и прохожих на пешеходном мосту. Светильники над их гловами чуть мигают и кажется зевакам, что крылатые львы зевают, жмурятся, двигаются в тающих сумерках приближающейся ночи.
Выпустят зажатые в зубах кованые цепи и рванутся то ли вперёд и вверх, то ли на отважившихся перейти мост людей.
Как заворожённая, любовалась Мария Яковлевна Арендт мускулистыми напряжёнными лапами, золотом сияющими распахнутыми крыльями. И зрело где-то глубоко в груди сочувствие мифическим животным, прикованным к постаментам и на веки вечные обязанным натягивать эти проклятые цепи.
Такие же цепи, невидимые и нерушимые приковывали её к мужу. Николушка ещё хворает, так что обязанности светской дамы, несмотря на траур, ей приходится исполнять в одиночестве.
Может, хоть эта диковинка заставит его выйти из дома подышать свежим воздухом, уже напоённым ароматом первоцветов. Трогательные нежные букетики подснежников можно купить за копеечку и тут, около сказочных зверей.
Маленькая оборвашка с корзинкой уже сторожит первых покупателей, держи пятачок, милая купи маме хлебца, а не папе водки, пусть у тебя всё будет хорошо.
Золотом горит купол Казанского собора и нет сил противиться желанию войти под эти своды и вновь отдаться неутихающей боли, выплакать её слезами горючими, слезами горькими, после которых нет облегчения.
Не зарастает рана, ты просто привыкаешь к этой боли и кажется, это уже было в твоей жизни и всё так же понимающе смотрит с большой потемневшей иконы женщина, отдавшая своего сына на жестокую пытку и смерть. Мигают лампады в сверкании золота и мрамора, шепчут чужие губы слова молитв, а у неё в душе - мёртвая пустыня и горше горького - путь домой.
Этот светской сезон выпил из неё все силы, слава Богу, что траур избавлял её от балов и маскарадов. Но от светских дружеских обязанностей не избавлял и он. Четверть часа на дружеский визит - это немного, но это болезненное участие, эти жалость и сочувствие... Горячие слёзы обжигают кожу и лишают сил - но как же хочется выплакаться вдоволь, до изнеможения - и этой малости она лишена.
- Моя дорогая, ну нельзя же так, вы уморите себя. - голос Анны Алексеевны строг и мягок. Тепло её рук надёжно и участие неподдельно. - Поедемте к вам, я помню, у вас всегда царила особая атмосфера покоя, дружелюбия и мира. Я так скучаю по истинной дружбе, по подлинным чувствам, недоступным в светских гостиных.
Она рассмеялась, но смех её был безрадостным, горьким.
- Видимо, это старость, как вы считаете? - поддерживая под локоток ослабевшую от слёз, от бесконечного притворства этой зимы Машу, она помогла ей сесть в коляску и устроилась рядом, дав знак своему кучеру следовать за нею.
Время оказалось к ней более благосклонно: не видно в каштановых прядях серебряных нитей, не прорезает лоб тонкая морщинка, нет скорбных складок у рта.
- Вам ли, Анна Алексеевна, говорить о старости? Вы не меняетесь, всё так же тонки и стройны, так же легки и воздушны.
Лесть неприкрытая, произнесённая с искренней интонацией восхищения, бальзамом проливается на сердце графини и взор её смягчается.
- Яду прибавилось, несомненно, вы правы, - улыбка графини потеплела, в глазах заплясали искры смеха. - И жизненный опыт сбросил покровы со светских любезностей. Но скажу по чести, не таясь и не лукавя, литературный кружок Долли Фикельмон сверкает всё ярче. Перехватила у вас инициативу внучка великого Кутузова, а вы как будто даже рады!
- Вашей проницательности, любезная моя Анна Алексеевна, я не устаю изумляться, - к чему лукавить, ей действительно поперёк горла встали пустые разговоры о возвышенном и споры о преимуществах пятистопного ямба. - Я действительно остыла ко всем этим высокопарным речам, глупым мечтам. Устала от вечного биения себя в грудь с обличениями и посыпанием пеплом голов вместо пудры.
К чему это привело?
Наши с вами знакомые, высокопарные болтуны, не рассуждая, рискнули всем и сейчас в крепости, а хороший человек умер в муках. И я уверена, ни один из них не винит себя в том, что подставил под выстрелы солдат своих полков! Нет, они винят Великого князя Константина, императора, соратников, обстоятельства, рок - всё, что угодно, но только не самих себя... - гнев Маши, так долго копившийся под спудом, вырвался страстной гневной тирадой.
- По заслугам! Каждому воздастся по делам его и покушение на венценосную фамилию даром не пройдёт ни князьям, ни графам. Но давайте, милая Машенька, изберём для беседы более лёгкую тему. Александра Фёдоровна беспокоится о самочувствии Николая Фёдоровича, как он, всё ещё хворает?
- Он уже поднимается с постели, благодарю вас, даже изредка гуляет, но не выезжает. Происшествие декабря прошлого года сильно сказалось на его здоровье.
Вы знаете, что он подавал прошение об отставке? Да, его знания и умения нужны государю здесь и ему было отказано. Правда, вынужденный отдых по болезни сердца всё же пошёл ему на пользу и он сам замечает, что этот опыт изучения сердечных недугов - с больничной койки, на многое открыл ему глаза.
Коляска как раз въезжала в подворотню изящного дома, когда Маша попросила старинную знакомую не акцентировать внимание на слабостях хозяина дома.
- Он всё ещё быстро устаёт, немного похудел и если говорит долго и запальчиво, может покашливать или берёт паузу, чтобы отдышаться. Не волнуйте его без надобности, - в серых усталых глазах Марьи Яковлевны сквозила такая надежда, что Анна Алексеевна скрепя сердце дала себе зарок промолчать.
Визит к Арендту помимо чисто женского любопытства, которым госпожа графиня никогда не страдала, был продиктован болезнью Александры Фёдоровны.
Шок, перенесённый императрицей в тот страшный декабрьский день, жестоко сказался на её здоровье - ангельски прекрасные черты лица время от времени уродовал непредсказуемый тик. Судорога пробегала по телу ея, заставляя мучительно больно сжиматься кисть руки, уводя на сторону уголок рта и мелко дрожать всю голову.
Николай Павлович, по замечанию фрейлины его супруги Анны Тютчевой, метившкй на место дамы его сердца, "питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него эта была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золочёных решеток своей клетки."
Только всё дело в том, что эта хрупкая птичка обладала мудростью, свойственной немногим и понимала всю свою власть над супругом и долг свой. Только трое детей в исператорской детской и лишь один из них - мальчик. Мало!
Опасно мало, а как решиться на очередную беременность, если нервные судороги мешают жить, ломают волю, лишают сил? Вся надежда на доктора Арендта. Вдруг явит в очередной раз чудо?!
Глядя на милое доброе лицо Николая Фёдоровича, беседуя с ним, Анна Алексеевна раздумывала, как больно будет императрице узнать о невозможности прибытия врача.
" Доктор, исцелися сам!"
До исцеления, увы, далеко. Непроизвольно он то и дело касался левой стороны груди, дыхание было не таким спокойным и глубоким, как обычно, а лёгким, поверхностным. Куда подевался чудесный цвет лица? Землистая кожа, тусклый взгляд с лихорадочным проблеском не внушал оптимизма.
- Николай Федорович, право, отчего бы вам с супругой не сьездить отдохнуть в имение своё? Реки вскрылись, и по воде вы доберётесь без хлопот за две недели, если не в десять дней. Половодье вам не в помеху будет, а заодно дорогая Мари и за моими деревеньками присмотрит, и за земелькой госпожи Лариной. Поверьте, хозяйский глаз никакой управляющий не заменит, уж если учнёт воровать, так и вовсе по миру пустить может. А окрепнув, излечившись, вы и государыне помочь сможете.
О том, что отдохнуть и окрепнуть необходимо не только отцу, сражённому приступом сердечной боли, но и матери, потерявшей единственное своё дитя, она говорить не стала. К чему?
В те страшные дни ни единой слезы не уронила несчастная Мари, она двигалась совершенно сомнамбулически, не глядя, куда ступает, не отвечала на вопросы, не ела и только изредка выпивала стакан холодной воды. Даже уложенная почивать, она, по словам сенных своих девушек, не смыкала очей, а молча ждала, когда можно будет встать и начать день.
От тела дочери она не отходила, даже во время скорого скорбного пути до Троицкого Посада, сидела на розвальнях, обняв гроб, и, когда по приказу Николая Фёдоровича её попытались от домовины отнять, то она лишилась чувств. Дав ей нюхательные соли, барин попытался втолковать ей бессмысленность её бдения. Ни слова не говоря, Мария Яковлевна покинула карету и вновь устроившись на сене в розвальнях, прильнула к дереву последнего пристанища своей Аннушки.
Хозяин смирился, да только после похорон, когда сомлела хозяюшка, и сам осел в снег, цветом лица от того снега почти неотлимый.
Панкратий Егорыч, местный фельдшер, привёл в себя безутешную мать, диагностировал сердечный приступ у отца, откушал водочки с гостями на поминальном обеде и отбыл в Козьмодемьянск, уверенный, что вскоре его позовут констатировать кончину знаменитого хирурга. Однако супруга его совершила невозможное - выходила, вытащила его едва ли не с того света.
Анне Алексеевне о происходящем в Посаде доложил её собственный управляющий, по соседству заглянувший на поминальный обед дворовых людей в Посадском имении.
И вот эта зала, всегда искрящаяся хрусталём и смехом сейчас темна, пуста... Только время способно наполнить её жизнью, только солнце играющее бликами на волжской водице.
В деревню, в глушь. К гудению пчёл в разнотравье, к вольному ветру, подальше от Петербурга.
Продолжение следует ...
Телефон для переводов и звонков 89198678529 Сбер, карта 2202 2084 7346 4767 Сбер