Часть 12. Глава 7
Доктор Романенко, внимательно следивший на состоянием пациента, заметила перемену первым – ещё до того, как запищали приборы. Какая-то неуловимая бледность, распространившаяся по лицу раненого, какое-то почти невидимое изменение в ритме дыхания – и он уже знал, что сейчас произойдёт. Сказывался огромный опыт, полученный сначала в гражданской клинике, а теперь здесь, в этом госпитале, где анестезиолог-реаниматолог пережил взлёты и одно сокрушительное падение, едва не стоившее ему свободы.
– Остановка, – произнёс он ровным, даже будничным голосом, в котором, однако, слышался металл. – Дмитрий Михайлович, остановка сердца.
Соболев на мгновение замер. Он и сам уже почувствовал это – по тому, как изменилась ткань под его пальцами, по тому, как затихла едва уловимая пульсация. Но Пал Палыч сказал это первый – и хорошо. В такие моменты промедление смерти подобно.
– Начать непрямой массаж. Денис, готовь аппарат. Катя, продолжай держать поле.
Секунды растянулись в вечность. Ритмичные толчки, короткие команды, снова толчки. Каждый из членов хирургической бригады в эти мгновения думал только об одном: «Ну же. Давай. Заводись». И вдруг – слабый, прерывистый сигнал. Сначала один, потом другой, потом чаще, увереннее.
– Есть ритм, – выдохнул Жигунов, и в его голосе послышалось почти детское облегчение. – Слабый, но есть.
– Продолжаем, – Соболев взял инструмент и снова склонился над операционным полем. – Работаем дальше. Пал Палыч, что у нас с давлением?
– Стабильно, Дмитрий Михайлович.
– Хорошо. Идём дальше.
Они продолжили. Минуты складывались в часы. За окнами операционной серый утренний свет сменился дневным – более ярким, но всё таким же безрадостным, – потом начал тускнеть, окрашиваясь в сизые, предвечерние тона. Но здесь, под безжалостными лампами, время словно остановилось. Соболев, Прошина, Жигунов, Романенко и Петракова существовали в каком-то особом измерении, где не было ничего, кроме операционного стола и человека, жизнь которого висела на волоске. Они не чувствовали ни голода, ни усталости – вернее, чувствовали, но отодвигали это куда-то на периферию сознания, в ту область, которая будет доступна потом, когда всё закончится.
Соболев между тем продолжал работать. Он методично, сантиметр за сантиметром, обследовал повреждённую область, находя и устраняя источники кровотечения. Доктор не делал ничего лишнего – только то, что необходимо. И в этом была высшая хирургическая мудрость: не навредить, вмешиваясь ровно настолько, насколько требуется, и ни на миллиметр больше.
Вторая остановка случилась внезапно, когда казалось, что самое страшное уже позади. Приборы снова взвыли тревожным хором, и сердце пациента, только-только начавшее работать устойчивее, опять замолчало. Жигунов вздрогнул и выругался сквозь зубы – тихо, почти неслышно, но Соболев уловил это краем уха.
– Спокойно, Денис, – произнёс он, не отрываясь от работы. – Повторяем. Без паники. Катя, продолжай. Галина Николаевна, промокните, пожалуйста, глаза заливает.
Петракова промокнула ему лоб, и хирург снова сосредоточился на поле. Прошина, не проронив ни слова, продолжала удерживать зажимы в нужном положении. Снова толчки, снова напряжённое ожидание, снова тишина, от которой закладывает уши. И снова – сначала неуверенный, потом всё более ритмичный сигнал. Сердце завелось во второй раз. И теперь, казалось, решило работать всерьёз.
– Есть, – выдохнул Романенко. – Ритм устойчивый. Давление поднимается. Девяносто на шестьдесят.
– Молодцы, – коротко похвалил Соболев, и это слово относилось не столько к коллегам, сколько к самому пациенту. – Продолжаем.
Дальше работа пошла ровнее. Кровотечение было остановлено, повреждённые ткани обработаны и восстановлены. Соболев ещё раз внимательно осмотрел операционное поле, проверяя, не упущено ли что-то. Удовлетворённо кивнул сам себе и начал завершающий этап.
– Всё, – произнёс он спустя ещё какое-то время, выпрямляясь и отступая на шаг от стола. Плечи его под халатом были напряжены, спина прямая, но в голосе слышалась та особая, знакомая только хирургам усталость – смесь опустошения и удовлетворения. – Закончили. Состояние тяжёлое, но стабильное. Переломом займёмся позже, когда организм немного окрепнет. Пока зафиксировали. Сейчас главное – чтобы пережил ближайшие сутки. Дальше – наблюдение.
Прошина отступила от стола и стянула с лица маску. Её щёки горели, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и спокойным. Она молча сняла перчатки, бросила их в лоток и, присев на табурет у стены, закрыла глаза.
Жигунов, напротив, выглядел совершенно измотанным – защитные очки запотели, волосы прилипли ко лбу. Стащив перчатки, он устало потёр лицо ладонями. Его обычно живое, подвижное лицо сейчас казалось осунувшимся и постаревшим на несколько лет.
– Две остановки, – произнёс Гардемарин негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. – И обе – удачно. Дима, я, честно говоря, после второй уже не верил.
– И совершенно напрасно, – отозвался Соболев, тоже снимая маску. – Верить надо всегда. До самого конца. Потому что когда перестаёшь верить, прекращаешь бороться. У нас такого права нет. Ни при каких обстоятельствах. И вообще. Все молодцы. Работали грамотно, без суеты и без паники. Всё по протоколу. Катя, спасибо. Денис, тебе тоже. И вам, Галина Николаевна, – он кивнул Петраковой. – И вам, Пал Палыч. – Всё. Выходим. Пациента – в послеоперационную, под постоянное наблюдение. Галина Николаевна, попросите доктора Глухарёва заняться этим. Через час подойду, проверю показатели.
Доктор Прошина, уже успевшая прийти в себя, кивнула и принялась распоряжаться. Санитары вскоре начали осторожно перекладывать генерала на каталку. Соболев проводил их взглядом, потом медленно, с видимым усилием размял затёкшие плечи и направился к выходу.
Они вышли из операционной уставшие, вымотанные, но с тем особенным чувством, которое бывает только после успешно завершённой тяжёлой работы. Соболев шёл первым, чуть сутулясь и разминая затёкшие плечи. За ним – Прошина, поправляющая выбившиеся из-под шапочки волосы. Последним плёлся Жигунов, на ходу зевая.
В коридоре их ждали. Лавр Анатольевич стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на приближающихся хирургов воспалёнными, красными от недосыпа глазами. За то время, что шла операция, он успел умыться, сменить перепачканный камуфляж на чистую форму, и теперь выглядел почти по-человечески – если не считать смертельной бледности и тёмных кругов под глазами. Он успел даже немного поесть и теперь чувствовал, как к нему понемногу возвращаются силы. Не те, прежние, а какие-то новые, словно взятые взаймы у самого себя из будущего, но всё же возвращаются.
Рядом с ним, на приставном стуле, сидел Кедр. Его плечо было аккуратно перебинтовано, лицо отмыто от грязи и копоти, рука покоилась на косыночной повязке. Он тоже ждал. Доктор извлёк осколок, обработал рану, наложил швы, сделал все необходимые назначения и велел отдыхать.
Но командир группы не ушёл. Он остался в коридоре, рядом с Бушмариным, и так же, как он, ждал вестей из операционной. Они почти не разговаривали – просто сидели рядом, объединённые общим напряжением и общей надеждой. Иногда Гусар ловил на себе взгляд Кедра – тяжёлый, испытующий, – и понимал: спецназовец думает о том же, о чём и он сам. О тех, кто остался там. О цене, которую пришлось заплатить. О Рукавишникове? За жизнь которого прямо сейчас ведётся уже другая, медицинская битва.
Увидев Соболева, Бушмарин выпрямился и сделал шаг навстречу. Сердце его забилось чаще – он вдруг встревожился, что сейчас услышит те самые слова, которых опасается каждый, кто ждёт у дверей операционной. Слова, означающие, что всё было зря. И двое суток без сна, и марш через серую зону, и жизни, оставленные там, в грязном овраге, – всё напрасно.
– Дмитрий Михайлович? – в его голосе звучал вопрос, на который он боялся услышать ответ.
Соболев остановился. Посмотрел на Бушмарина, потом перевёл взгляд на Кедра, опять на Гусара. Несколько секунд молчал – то ли собираясь с мыслями, то ли просто давая себе короткую передышку после многочасового напряжения. И вдруг – неожиданно для своего обычно сурового лица – улыбнулся. Устало, но тепло. Так улыбаются люди, которые только что сделали очень трудное дело и имеют право на эту эмоцию.
– Жить будет, товарищи офицеры, – произнёс он. – Доставили вовремя. Если бы ещё полчаса – не вытянули бы. А так – смогли. Дал две остановки, но завели. Сейчас переводим в послеоперационную. Состояние стабильно тяжёлое. Дальше – наблюдение и время. Много времени. Но главное – жить будет.
Бушмарин медленно выдохнул. Он и сам не заметил, что всё это время, пока ждал в коридоре, почти не дышал – так, делал короткие, поверхностные вдохи, словно боялся спугнуть удачу. И только теперь, услышав эти слова, позволил себе вдохнуть полной грудью. Воздух показался ему необыкновенно вкусным, почти сладким, хотя на самом деле был всё тот же – спёртый, пахнущий медикаментами и пылью, госпитальный.
Кедр рядом с ним шумно перевёл дух и здоровой рукой хлопнул себя по колену.
– Ну, Гусар, – произнёс он хрипловатым, но повеселевшим голосом, – а ты, оказывается, не только руками работать умеешь, но и ногами. Дотащил всё-таки. И «трёхсотого», и меня. Двух командиров за один рейс. Рекорд.
– Мы вместе дотащили, – ответил Бушмарин негромко. – Все вместе. И те, кто с нами был. И те, кто ждал здесь.
Он посмотрел на перебинтованного Кедра, на уставших Соболева, Прошину и Жигунова, на серый свет в окне коридора. Где-то там, в послеоперационной палате, лежал человек, которого они вырвали из цепких лап смерти. Где-то дальше, за пределами этого здания, остались те, кого вытащить не удалось – Шорох, Гек, Баржа, Дрозд, адъютант, боец охраны. Они остались там, в серой зоне, чтобы другие могли дойти.
Соболев, заметив, как изменилось лицо Бушмарина, подошёл ближе и положил ему руку на плечо – жест, совершенно не свойственный обычно сдержанному Дмитрию Михайловичу.
– Вы сделали всё, что могли, Лавр Анатольевич, – сказал он негромко. – Всё, что было в человеческих силах. И даже больше. Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Но запомните: каждый из них сделал свой выбор. И каждый из нас всех знал, на что идёт. Наше общее дело, тех, кто в строю, – жить дальше и делать свою работу. Потому что завтра будет новый «груз 300». И каждому понадобится хороший доктор.
Бушмарин молча кивнул. Слова Соболева не снимали тяжести с души, но как-то странно упорядочивали её, придавали осмысленность. Да, бойцы погибли. Да, это невосполнимая потеря. Но они не отдали свои жизни напрасно. Тот, кого обязательно нужно было вытащить, чтобы он не оказался в лапах врага, жив. Кедр жив. И он, Бушмарин, тоже. И пока так – он будет делать то, что должен. Лечить. Спасать. Возвращать к жизни тех, кого ещё возможно.
– Идите отдыхать, – добавил Соболев уже громче, обращаясь к обоим. – Приказ и.о. начальника госпиталя. Кедр, – он посмотрел на спецназовца и обратился к нему на «ты», как к старому знакомому, – я вообще предписываю постельный режим до завтрашнего утра. А вам, Лавр Анатольевич, – перевёл взгляд на Бушмарина, – рекомендую последовать примеру. Хотя бы на несколько часов. Завтра поговорим подробнее. А сейчас – марш отдыхать.
Кедр, кряхтя, поднялся со стула. Бушмарин машинально подхватил его под здоровую руку, и они медленно двинулись по коридору в сторону палат. Соболев, Прошина и Жигунов остались стоять у дверей операционной, провожая их взглядами.
– Всё-таки странный он, – произнёс Жигунов задумчиво, когда фигуры Бушмарина и Кедра скрылись за поворотом. – Говорит, как будто из XIX века. «Господин майор», «соизвольте», «имею честь», «ваше высокоблагородие». Но ведь дошёл. И генерала донёс. И Кедра этого не бросил.
– Потому и дошёл, – ответил Соболев, не оборачиваясь, – что для него честь – не пустой звук. Редкое нынче качество, Денис. Очень редкое. Ладно, пойдём. Пациенты ждут. Катя, ты со мной. Денис, отдохни час и сменишь.
Они разошлись по своим делам. Госпиталь продолжал жить своей обычной, напряжённой жизнью. А в маленькой комнате жилого блока, на узкой койке, запрокинув голову на тощую подушку, спал Лавр Анатольевич Бушмарин – военврач, капитан медицинской службы, человек, который за последние сутки сделал невозможное.
Зайдя к себе в кабинет, Соболев достал телефон, проверил, есть ли сигнал и набрал номер. Прошло несколько гудков, и на том конце послышался знакомый женский голос:
– Здравствуй, Дима, я тебя внимательно слушаю, – интонация была тревожная.
– Оля, здравствуй. У меня для тебя хорошие новости. Вернее, почти. Твой отец у нас. Сделали ему операцию. Сейчас в стабильно тяжелом состоянии в палате. К ИВЛ решили не подключать, дышит сам. Показатели для его состояния более-менее хорошие.
– Господи, как же я рада... – произнесла доктор Комарова.
– Оля, давай мы с тобой поступим так. Перезвони мне через два дня. Я тебе подробно расскажу, что мы сделали, и как проходит лечение, хорошо?
– Да хорошо, но Дима, скажи, а почему его не отправят в Москву?
– Потому что он пока не транспортабелен. Вот когда его состояние улучшится, тогда и решим этот вопрос.
– Да-да, я понимаю, хорошо. Спасибо тебе, Дима. Ты не представляешь, что ты для меня сделал…
– Ну-ну, Оля, не надо. Работал не один я. Мы целой бригады старались, а еще те, кто вытащил твоего отца оттуда. Ладно, извини, мне надо к пациентам.
– Конечно, спасибо, Дима, до свидания.
Доктор Соболев нажал отбой, убрал смартфон в ящик стола. Потом решительно встал и пошел в административный корпус. Нужно было сообщить Воробьёву, как всё прошло. И заодно ходатайствовать о поощрении Гусара, – это для себя Дмитрий решил твёрдо, даже несмотря на недавнюю дуэль.