Часть 12. Глава 6
Первым Бушмарин узнал Соболева. Доктор стоял, сунув руки в карманы наброшенного на плечи медицинского халата, и смотрел на приближающиеся носилки тем особенным, ничего не выражающим взглядом, какой бывает у хирургов перед началом сложной работы. Взгляд этот не был ни тревожным, ни испуганным – оценивающим. Соболев уже прикидывал объём предстоящего вмешательства, последовательность действий, возможные осложнения. Его высокая фигура казалась незыблемой, как скала. Рядом С точно таким же выражением лица расположился Жигунов.
– Здравия желаю, – негромко произнёс Бушмарин, выбираясь из десантного отделения и становясь на твёрдую землю. Ноги после долгой тряски слушались плохо, колени подрагивали, но он заставил себя стоять прямо. – Спешу сообщить, что Его высокопревосходительство доставлен. Состояние тяжёлое. Открытый перелом правой голени, жгут стоял более трёх часов. Признаки внутреннего кровотечения. Сознание спутанное, на болевые раздражители реагирует слабо.
Соболев перевёл взгляд с носилок, которые в этот момент принесли мимо, на Бушмарина. Несколько мгновений он молча разглядывал его лицо – осунувшееся, покрытое слоем засохшей грязи и копоти, с тёмными кругами под глазами. Затем коротко кивнул.
– Жив, и то хорошо, – сказал он глуховатым голосом. – С остальным разберёмся. Сами-то как? Целы?
– Вашими молитвами, Дмитрий Михайлович. Почти, – слабо улыбнулся Гусар.
– Почти – не считается. Прошу вас оценить свое состояние в десятибалльной шкале.
– Твердая восьмерка, – гордо поднял голову Бушмарин. Он явно не хотел, чтобы его даже коллеги восприняли, как сдавшегося воле судьбы и тяжелых обстоятельств.
– Денис, – Соболев обернулся к Жигунову, – Идем в операционную. Передай, пожалуйста, Петракову, чтобы позвала Катерину Владимировну. Будем работать втроём. Мне кажется, дело сложное. Я сейчас приду.
Жигунов, вздрогнув, словно очнувшись от забытья, развернулся и почти бегом бросился к хирургическому корпусу. Соболев ещё раз взглянул на Бушмарина.
– Вы пока идите, Лавр Анатольевич, приведите себя в порядок. Вам необходимо умыться, поесть, отдохнуть.
– Я мог бы ассистировать… – начал было Гусар, но хирург перебил его взмахом ладони.
– Отставить, коллега. У меня есть кому ассистировать. Вы свое дело сделали, доставили пациента живым. Это самое главное на данный момент. Полагаю, ваш поступок будет правильно оценен, и инцидент с дуэлью останется в прошлом.
Лавр Анатольевич хотел ещё возразить, но понял, что спорить с Соболевым в таком состоянии – занятие бесполезное и даже вредное. Он отступил на шаг и прислонился спиной к холодному борту бронированной машины, устало прикрыв глаза. Прежде чем идти в жилой модуль, хотелось вот так постоять немного в тишине и попривыкнуть к спокойной реальности. Адреналин, бушевавший в крови Бушмарина всё это время, схлынул, и на его место пришла опустошающая усталость.
В этот момент из десантного отделения, кряхтя и морщась от боли, выбрался Кедр. Он двигался медленно, придерживая раненое плечо здоровой рукой. Лицо его было серым от усталости и в пятнах копоти. Губы пересохли и потрескались. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Он тяжело опёрся о борт машины и несколько секунд стоял молча, собираясь с силами.
– Коллега, – Бушмарин тронул его за здоровое плечо, – вам нужно внутрь, – он указал на вход в хирургический модуль. Немедленно. Я вас провожу.
– Сам дойду, – буркнул Кедр, но с места не двинулся. – Ты-то сам как, Гусар? На тебе лица нет.
– На вас его тоже не наблюдается, – парировал Лавр Анатольевич и, не слушая возражений, подхватил Кедра под здоровую руку. – Идёмте. Спорить бесполезно – я всё равно настою на своём. Такая уж у меня натура. К тому же вы теперь в моей епархии.
Кедр хотел было огрызнуться, но сил на это уже не осталось. Он лишь слабо усмехнулся и позволил вести себя. Они шли медленно, и каждый шаг отдавался в теле спецназовца глухой болью. Бушмарин чувствовал, как напряжены его мышцы, как он старается не показывать слабости, и молча уважал эту упрямую, почти бессмысленную в данных обстоятельствах гордость.
Но больше, чем тело, болела душа воина. Впервые за все годы службы с ним произошло такое, что он во время выполнения задания потерял всех своих людей. Единственный, кто остался, был Линза. Он до сих пор находился на базе, но связи с ним у Кедра не было, – разбитая рация осталась там, в серой зоне. Он шел принимать медицинскую помощь и думал о том, как бы связаться с подчиненным и сообщить ему, чтобы никого не ждал, кроме всего лишь одного человека – своего командира.
Внутри корпуса их встретила медсестра Антонина Касаткина. Увидев двух перепачканных, измученных людей, которые выглядели так словно только что выбрались из преисподней, она на мгновение растерялась. Но сразу после того, как в одном из них узнала доктора Бушмарина, взяла себя в руки.
– Сюда, пожалуйста, – она указала на дверь смотровой. – Сейчас доктор подойдёт.
Они вошли внутрь, Кедр тяжело опустился на кушетку. Бушмарин помог ему снять разгрузку, бронежилет, затем аккуратно, стараясь не тревожить рану, разрезал камуфляж. Повязка, наложенная в полевых условиях, набухла и потемнела. Лавр Анатольевич осторожно снял и её, обнажив рваную рану на плече – входное отверстие от осколка. Края были неровными, воспалёнными, но, к счастью, признаков серьёзного инфицирования пока не наблюдалось.
– Жить будете, – констатировал он, пытаясь придать голосу уверенность. – Но нужна хирургическая обработка. Осколок, кажется, засел неглубоко. Извлекут – и через пару недель снова сможете вернуться к своим обязанностям.
– Через пару недель, – повторил Кедр глухо. – А парни мои уже не встанут. Ни через пару недель, ни через пару лет, никогда…
Бушмарин ничего не ответил. Он понимал, что сейчас любые слова будут лишними, пустыми, ничего не значащими. Вместо этого просто сел рядом на табурет и молча ждал, пока придёт доктор. Медсестра принесла расходные материалы.
– Можно? – она показала, что собирается очистить лицо Кедра.
Он кивнул, и Антонина, стараясь не причинять лишней боли, начал осторожно оттирать кожу от грязи и копоти. Пациент сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой, и только желваки на скулах изредка напрягались.
– Шорох, – произнёс он вдруг, не меняя позы. – Он ведь ещё в училище со мной был. Вместе начинали. Потом Гек пришёл – молодой, горячий, всё лез куда не надо. Я его учил, как старший брат. Дрозд... Дрозд вообще с первой моей командировки со мной. Он меня дважды вытаскивал. Дважды, понимаешь? А я его – ни разу. Не успел. И Баржа... Он же на гражданке учителем истории работал. Представляешь? В школе. Детям про Куликовскую битву рассказывал…
Он замолчал. Гусар заметил, как у медсестры задрожал подбородок, и она постаралась сдержаться, чтобы не расплакаться, продолжая осторожно, размеренными движениями смывать грязь с лица Кедра.
– Они погибли как герои, –наконец негромко сказал Бушмарин. – Как истинные сыны своего Отечества. И вы, уважаемый, знаете это не хуже меня. Они выполнили свой священный воинский долг до конца. Если бы не их сила воли и беспримерное мужество, нас с вами сейчас здесь не было бы. Мы живы только благодаря им. И лучшая память о них – продолжать делать то, что должны. Вы – командовать. Я – врачевать. Каждый на своём месте. И да… – он помолчал немного. – Простите за пафос, но говорю совершенно искренне.
Спецназовец медленно перевёл взгляд на Бушмарина. В его глазах, воспалённых и красных от усталости, читалась такая боль, что Лавру Анатольевичу стало не по себе. Но вместе с болью там было и что-то ещё – какая-то мрачная, упрямая решимость.
– Ты всё-таки странный, Гусар, – произнёс Кедр после долгой паузы. – Говоришь, как из позапрошлого века к нам попал. Но дело говоришь. Верно. Продолжать делать, что должны.
В этот момент в смотровую вошёл доктор Глухарёв.
– Здравия желаю, – поздоровался он. – Помощь нужна…
– Вот, моему спутнику, – указал Бушмарин.
– Вы сами как, Лавр Анатольевич?
– Благодарю, со мной все в порядке. А вы, я вижу, вернулись в строй?
– Так точно, Дмитрий Михайлович на правах исполняющего обязанности начальника госпиталя разрешил вернуться к службе.
Глухарёв быстро осмотрел рану Кедра, удовлетворённо кивнул и начал готовить инструменты. Бушмарин, убедившись, что командир группы в надёжных руках, поднялся и вышел в коридор. Ему и самому нужно было привести себя в порядок.
***
В операционной пахло спиртом и ещё чем-то острым, медицинским, что всегда заставляет неподготовленного человека нервничать и морщиться. Под потолком горели мощные лампы, заливая помещение резким, безжалостным светом. Под ним всё казалось неестественно чётким, словно вырезанным из бумаги: и блестящие поверхности инструментов, разложенных на стерильной простыне, и лица людей в масках, и неподвижное тело на операционном столе.
Соболев, уже облачённый в шапочку, стерильный халат и перчатки, стоял у изголовья. Напротив расположилась доктор Екатерина Прошина. Она появилась в операционной буквально через две минуты после вызова – быстрая, собранная, без единого лишнего движения или слова. Жигунов занял место рядом с Дмитрием, готовясь ассистировать. У изголовья пациента занял место анестезиолог Пал Палыч. Хирургическая медсестра Петракова замерла у столика с инструментами, готовая подать любой по первому требованию.
– Начали, – негромко произнёс Соболев.
Они работали слаженно, почти без слов понимая друг друга. Дмитрий Михайлович задавал темп – уверенный, спокойный, без суеты и спешки. Его пальцы двигались с удивительной точностью и аккуратностью. Со стороны могло показаться, что он делает что-то простое, обыденное – настолько естественными и отточенными были движения. Но за этой кажущейся лёгкостью стояли десятилетия практики, тысячи проведённых операций, каждая из которых добавляла в копилку опыта что-то новое, неуловимое, невыразимое словами – то, что называют врачебной интуицией.
Жигунов ассистировал безукоризненно. Вовремя подавал нужные зажимы, отводил ткани, предугадывая следующее движение коллеги на какую-то долю секунды раньше, чем он его делал. Его глаза под маской оставались совершенно спокойными, сосредоточенными, и только едва заметная морщинка на переносице выдавала то колоссальное напряжение, в котором он находился. В операционной он всегда была именно таким – собранным, точным, почти бесстрастным.
В таком же состоянии находилась доктор Прошина. Некоторые молодые медсёстры за глаза называли её «снежной королевой», но Соболев знал: за этой внешней холодностью скрывается глубокое, искреннее переживание за каждого пациента. Просто Катя умела не показывать этого на людях – и в этом было её профессиональное достоинство.
Романенко не отрывал взгляда от приборов, монотонно докладывая показатели. Его голос, чуть напряжённый, звучал размеренно, как метроном, задавая свой собственный ритм, параллельный ритму рук хирургов.
– Давление падает. Восемьдесят на пятьдесят. Пульс нитевидный.
– Вижу, – коротко отозвался Соболев, не поднимая головы. – Денис, тампон. Вот сюда. Держи.
Внутреннее кровотечение оказалось обширнее, чем предполагалось. Повреждённые сосуды продолжали подтекать, и найти все источники требовало времени – того самого времени, которого у пациента оставалось всё меньше. Соболев работал методично, перебирая один участок за другим, словно перелистывая страницы анатомического атласа. Он знал: спешка сейчас – главный враг. Одно неверное движение, пропущенный сосуд – и вся работа пойдёт насмарку. Поэтому не торопился. Делал ровно то, что нужно, и ровно так, как нужно. Лицо его под маской оставалось непроницаемым, но на лбу выступили мелкие бисеринки пота. Жигунов промокнул их стерильной салфеткой, не дожидаясь просьбы.
– Спасибо, – сказал Соболев. – Ощущаю себя, как на минном поле.
– Это потому, что перед нами человек с большими звездами на погонах? – пошутил Гардемарин.
– И это тоже. А еще от исхода операции зависит, получим мы с тобой вместе с дуэлянтами по шее, вылетим из армии или нет.
– Типун тебе на язык, дружище, – отмахнулся Жигунов. – Бог не выдаст, свинья не съест.