Когда речь заходит об Агафье Лыковой, последней отшельнице из рода староверов, найденных геологами в глухой саянской тайге в конце семидесятых, воображение обычного человека рисует образ этакой былинной старухи, лесной колдуньи, которая добровольно и радостно отказалась от всех благ цивилизации. Нам кажется, что в её затворничестве есть какая-то возвышенная романтика, что она сторонится городов исключительно из-за молитвенного устава, гнушается выхлопными газами и боится «омирщения» души, как учил её покойный отец Карп Осипович. В этих догадках есть своя правда, но правда эта — лишь тонкий верхний слой, своего рода мох, прикрывающий глубокую, до сих пор кровоточащую рану на теле этой хрупкой жизни.
Задумайтесь на минуту: легко ли представить себе человека, который никогда не держал в руках денег, не видел поезда дальше картинки в старой книжке, не знал, что такое паспорт или свидетельство о рождении? Человека, для которого вся вселенная на протяжении первых тридцати пяти лет жизни была ограничена звуком горной реки Еринат, скрипом вековых кедров и голосами тех, с кем он делил одну кровлю и одну краюху хлеба, испеченного из ржаной муки грубого помола на капустном листе. Агафья Карповна родилась в 1945 году в скиту, срубленном руками её отца в такой чащобе, куда не ступала нога даже самого отчаянного охотника-промысловика. Она не знала, что где-то гремят войны, что люди летают в космос, что существуют автомобили. Её миром была тайга — суровая, но справедливая, где зверь уступает дорогу более сильному духом, но не более хитрому умом, где пищу дает только тяжкий труд, а тепло — собственноручно заготовленные дрова.
Именно в этом замкнутом, стерильном с точки зрения социума, но чистом с точки зрения нравственных законов предков мире и выросла душа Агафьи. Её родители, спасаясь от гонений на старую веру в тридцатых годах, унесли в тайгу не просто пожитки и книги — они унесли туда кодекс чести, где слово значило больше, чем писаная бумага, где женщина была хранительницей очага и смирения, а мужчина — защитником и добытчиком. До поры до времени этот кодекс работал безотказно. Но когда в конце восьмидесятых годов, после череды трагических смертей всех родных, Агафья осталась на заимке в полном одиночестве, этот патриархальный, выстроенный тятей Карпом миропорядок рухнул в одночасье. Она осталась один на один не просто с дикой природой, к которой привыкла с пелёнок, а с природой человеческой, которая оказалась куда страшнее голодного медведя-шатуна, скребущегося в дверь избы.
Вот здесь и кроется та самая причина, то самое зерно настороженности и подчас явного испуга при виде незнакомого мужского лица, которое замечают редкие гости заимки, несмотря на внешнее радушие и христианское смирение Агафьи. Эта история не описана в официальных отчетах заповедника «Хакасский», её не найти в кратких новостных сводках о привозе кормов для коз, но она тонкой нитью, а точнее, грубым рубцом прошла через всю её последующую жизнь. Речь идет о том коротком, но чудовищном по своей сути периоде, когда в её скит, под видом помощи и поддержки, вошёл чужой мужчина по имени Иван Тропин. Он выдавал себя за дальнего родственника, за человека, ищущего веру и утешения, но на деле оказался обыкновенным насильником и захватчиком, почуявшим запах беззащитной добычи.
Представьте себе состояние Агафьи в тот момент. Только что, в феврале 1988 года, испустил дух её тятя — Карп Осипович, последний человек, который связывал её с прошлым, с детством, с ощущением защищенного тыла. Она осталась одна в избе, до ближайшего кордона или поселка геологов — десятки километров непроходимой тайги, снега по пояс. Она привыкла выживать, она умела и рыбу ловить, и огород «копытить» мотыгой, но она была абсолютно беспомощна перед лицом человеческого коварства. Она всю жизнь прожила в мире, где «да» — это «да», а «грех» — это грех, за которым следует неминуемая божья кара. Она не знала, что существуют люди, для которых слова — лишь шелуха, а чужая боль — лишь способ самоутверждения.
Тропин явился к ней весной, когда тайга только начинала просыпаться, а душа Агафьи ещё кровоточила от потери отца. Он предложил «женитца». Для неё, воспитанной в строгих канонах старообрядчества, где брак — таинство, а не сделка, это прозвучало как гром среди ясного неба. Она отказала. Она просила, а потом и умоляла оставить её в покое, молила жить «как брат и сестра». Но кто мог услышать эти мольбы в глухом лесу? Свидетелем был только Бог, на которого она так истово уповала, да вековые кедры, равнодушно шумящие кронами под порывами ветра. То, что произошло дальше, в деталях известно лишь по скупым, почти шепотом произнесенным ею признаниям, записанным лечившим её врачом Игорем Назаровым, и по обрывочным фразам самой Агафьи, которые она роняла в минуты отчаяния: «Маралуху волки завалили, вот и меня также». В этой простой, страшной в своей бытовой аналогии фразе — вся трагедия таёжной затворницы. Она сравнила себя с загнанным, растерзанным хищниками зверем.
Это было насилие. Грубое, животное насилие над женщиной, которая не могла дать отпор. Не потому что была слаба физически — тайга закаляет тело так, как не закалит ни один фитнес-клуб. А потому что в её картине мира просто не существовало инструмента противодействия такому злу. Её учили молитвой отводить беду, смирением усмирять гнев. Но как молитвой остановить пьяного, матерящегося «кумуниста», который в прошлом служил в погранвойсках, шерстил тайгу в поисках дезертиров и имел три класса образования, а значит, умел читать, но разучился чувствовать? Как объяснить человеку, который ведет себя «вольно, по-хозяйски», занимает место отца за столом и хлещет стопками спирт, что в этом доме другие законы? Она попыталась. Она сказала ему: «Страшно материшься да пьешь. Ненадежный!» Но её голос был гласом вопиющего в пустыне. Тропин силой взял то, что она берегла пуще глаза — свою девичью честь, которую завещала хранить мать и наставлял отец. Он надругался над её телом и, что ещё страшнее, над её верой в справедливость мира, созданного Творцом.
Последствия этого вторжения были ужасающими. Агафья, и без того истощенная годами недоедания и скорби по родным, слегла. У неё отнялись ноги, она не могла есть, её душили слезы и немощь. Человек, призванный по своей сути быть помощником, стал для неё источником смертельной угрозы. Можно только догадываться, какие мысли роились в её голове, пока она лежала на полатях, глядя в закопченный потолок. Думала ли она о том, что мир, от которого их семья бежала полвека назад, настиг её и здесь? Что зло не имеет географических границ, оно проникает даже сквозь буреломы и горные хребты? Что человек, лишенный внутреннего стержня, гораздо опаснее дикого зверя, потому что зверь убивает, чтобы насытиться, а человек — чтобы насладиться своей властью над беззащитным?
Именно этот трагический эпизод стал той невидимой чертой, которая навсегда отделила Агафью от остального человечества. Конечно, она и до этого сторонилась «мирских», боялась подхватить заразу, от которой у неё не было иммунитета — и это была правда, её братья и сестра сгорели от обычной простуды, занесенной геологами, буквально за несколько дней. Но после появления Тропина к страху перед вирусами добавился куда более глубинный, экзистенциальный страх перед мужской природой. В каждом незнакомце, прилетающем на вертолете с гуманитарной помощью или любопытством журналиста, она подсознательно видит потенциального «волка». Ведь тот, первый, тоже пришёл с миром, с разговорами о родстве, с обещанием принять веру и помогать по хозяйству. А закончилось всё её растоптанным достоинством и необходимостью заново учиться не просто жить, а существовать в этом теле, которое предали.
Многие удивляются, почему она категорически отказывается переезжать в город, даже в комфортабельную квартиру со всеми удобствами, предложенную губернатором. Ей говорят: «Агафья Карповна, там тепло, вода из крана, врачи рядом». А она отвечает одно: «Тятя не велел уезжать, иначе пропаду» . И мы, люди цивилизации, воспринимаем это как чудачество, как твердолобую приверженность устаревшим догмам. Но вдумайтесь в контекст её слов: «пропаду». Для неё «пропасть» — это не просто умереть физически. Она боится пропасть морально, раствориться в том мире, где, как она успела убедиться на собственном горьком опыте, нет управы на человеческую похоть и жестокость. Там, в тайге, она хоть и одна, но она хозяйка своей судьбы. У неё есть ружье, чтобы отпугнуть медведя, и молитва, чтобы укрепить дух. А в городе она снова станет той самой «маралухой», которую может «завалить» любой встречный «волк». Там она будет чужой, непонятной, маленькой старушкой в странном платке, над которой можно посмеяться, которую можно обмануть, толкнуть, обидеть.
Она не моется в привычном нам понимании, используя воду, согретую солнцем в корыте, и боится прикосновений чужих людей, омывая руки после каждого контакта . Это не просто боязнь микробов. Это телесная память о вторжении. Память о том, как её, чистую и наивную, «запачкали» без спроса. Её тело, которое она привыкла воспринимать как сосуд для трудов во славу Божью, вдруг стало предметом чужой грязной игры. И с тех пор любое прикосновение, даже дружеское похлопывание по плечу, может вызвать в ней ту давнюю, загнанную вглубь боль и отвращение. Она сторонится мужчин не потому, что ненавидит их как род человеческий, а потому что один из них однажды наглядно показал ей, что бывает, когда рушится грань между человеком и зверем.
Разве можно её винить за это? Прошло почти сорок лет с того момента, как Тропин ушёл из её жизни, исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь боль и разруху в душе. Агафья нашла в себе силы жить дальше, более того, она приняла постриг, дала обет безбрачия, тем самым окончательно закрыв для себя саму возможность повторения того кошмара . Она заново выстроила свой маленький мирок, где всё подчинено строгому распорядку: молитва, корм козам, заготовка дров, прополка огорода на южном склоне горы, где каждый луч солнца на счету. Она выжила назло всему. Но та рана, нанесенная предательством, так и не зажила до конца.
Поэтому, когда мы смотрим на фотографии улыбающейся Агафьи Лыковой в окружении её кошек и коз, не стоит обманываться этой идиллией. За этой улыбкой стоит не только мудрость человека, прожившего восемьдесят лет в гармонии с природой, но и горечь женщины, познавшей самую тёмную сторону человеческой души. Она сторонится мужчин не из женского каприза или старческой блажи. Она сторонится их, потому что однажды её доверие было оплачено самой страшной монетой — насилием. И теперь её единственный защитник — это расстояние в сотни километров бездорожья, снега, болота и бурелома, отделяющее её заимку на реке Еринат от того самого «мира», который когда-то явился к ней в обличье зверя.
Трагедия Агафьи Лыковой — это не просто страница в истории сибирского отшельничества. Это вечное напоминание о том, что самые неприступные стены люди строят не от диких животных или суровой погоды, а от других людей. И пока мы пытаемся понять феномен этой стойкой старушки, она просто живет, каждый вечер зажигая лучину перед древними иконами и прося у Бога только одного — чтобы он дал ей сил встретить следующий рассвет в одиночестве, которое она выбрала сама, а не в том обществе, которое когда-то её предало.