В тайге, где время течет не по часам, а по солнцу и по сезонам дождей, стоит дом. Издалека, если смотреть с реки Еринат, он выглядит ладно и крепко — свежее дерево, правильная геометрия сруба, крыша, крытая современным материалом, который не даст течи даже в самый затяжной ливень. Это не та покосившаяся избушка, которую мы привыкли видеть на старых фотографиях Василия Пескова, где семья Лыковых ютилась в почерневшей от времени и копоти хижине. Это новый дом, построенный с большой заботой и немалыми затратами, доставленный по частям через саянские перевалы и собранный на месте руками умелых плотников. Но стоит вам переступить порог этого жилища, как вы почувствуете странный диссонанс. Глаз, привыкший к городскому порядку, спотыкается о предметы. Здесь царит не тот уют, о котором пишут в журналах по домоводству, а нечто иное — стихия, которую на обыденном языке можно назвать словом «бардак». И возникает резонный, почти детективный вопрос: почему новое, с иголочки, строение так стремительно обрело вид и запах древнего, обжитого десятками зим убежища? Почему цивилизация, проникшая сюда в виде бруса и металлочерепицы, отступила перед силой привычки одной хрупкой старушки?
Для начала нужно отбросить наше привычное, «городское» понимание дома. Для нас дом — это место, куда мы возвращаемся вечером, чтобы поужинать перед телевизором и лечь спать в чистую постель. Для нас стены — это фон. Для Агафьи Карповны стены — это живой организм, соучастник выживания. Когда в две тысячи двадцать первом году по распоряжению мецената Олега Дерипаски для отшельницы построили новый сруб, многие вздохнули с облегчением. Старая изба, в которой прошла жизнь нескольких поколений Лыковых, действительно пришла в негодность — она трещала по швам, пропускала ветер и дождь, грозила похоронить под своими балками последнюю из рода . Новый дом собирали в Абакане, затем метили каждое бревнышко, разбирали и везли три сотни километров по бездорожью, чтобы снова собрать на берегу Ерината . Казалось бы, вот оно — обновление. Живи да радуйся теплу и свету. И в первое время, глядя на чистые, пахнущие смолой стены, можно было подумать, что жизнь Агафьи наладилась на новый, более комфортный лад.
Но не тут-то было. Проходит совсем немного времени, и любой гость, добравшийся до заимки, замечает, что новый дом стремительно «стареет». И дело не в древесине и не в погоде. Дело в том, что сама хозяйка не позволяет дому оставаться новым. Это звучит парадоксально, но это так. Представьте себе: вы построили идеальную коробочку, а человек, заселившись в неё, начинает методично превращать её в подобие прежней берлоги. Почему так происходит? Первая и самая главная причина — это полное, абсолютное игнорирование концепции гостиной, спальни и кухни в нашем понимании. Для Агафьи Карповны дом — это единое пространство для жизни, где нет места пустующим «парадным» комнатам. Если в городе у нас есть кладовка для хлама, то у неё весь дом — это одна большая кладовая жизненно необходимых вещей.
Здесь нужно сделать отступление и понять психологию человека, выросшего в условиях крайней нужды и изоляции. Лыковы жили по принципу «всё в дом». За десятилетия отшельничества накопилось огромное количество предметов, каждый из которых на вес золота. Это не сувениры и не декор. Это берестяные туеса, которым место в музее, но здесь в них хранят крупу. Это старинные, ещё отцом кованные инструменты, мотыги, которыми она рыхлит огород, потому что лопату, по заветам отца, использовать негоже . Это короба с сухими травами, мотки самодельных нитей, рыболовные снасти, заготовки бересты для растопки. И когда в твоем распоряжении оказывается новый просторный дом, что делает человек с таким багажом? Правильно, он немедленно начинает заполнять пустоту. Пустота для таежного жителя — враг. Пустота — это холод, это голод. Заполненное вещами пространство, даже если со стороны оно кажется хаотичным, для Агафьи — символ достатка и защищенной старости. Когда видишь, что все углы заставлены, на душе спокойнее. Разве может городской житель понять этот атавистический страх перед пустым углом?
Вторая причина стремительного «преображения» нового дома в старый — это знаменитые козы. Да, те самые, что живут бок о бок с отшельницей. Если вы думаете, что коза в хозяйстве Агафьи Лыковой — это животное, которое пасется в загоне, а в дом заходит только в виде молока в кринке, то вы глубоко заблуждаетесь. Козы для Агафьи — это не просто скотина, это семья, это собеседники, это теплые грелки в лютые морозы. И живут они не где-то там, в специально отстроенном хлеву, а прямо здесь, под боком, а часто и прямо в жилом помещении. Известны случаи, когда сама хозяйка, уступая новый дом гостям (по завету отца — отдавать лучшее), перебиралась ночевать в старую избушку к козам . А что уж говорить про повседневность? Коза норовит сунуть морду в кастрюлю, коза может залечь на половике у печки, коза может обронить шерсть и, что уж там греха таить, оставить свои «следы» прямо на полу. Добавьте сюда кур, которые в суровую зиму тоже норовят зайти погреться, да кошек, которым и вовсе закон не писан. О каком порядке и свежести стен может идти речь, если в доме постоянно идет круговорот живности? Стены быстро впитывают запахи дыма, шерсти, еды и сырости. В доме, где живут не по правилам санитарной инспекции, а по законам тайги, «бардак» — это не следствие неряшливости, а естественная среда обитания. Это органическая жизнь, которая очень быстро состаривает любой, даже самый новый ремонт.
Третья причина кроется в том самом огне, без которого жизнь на заимке немыслима. Печь. В новом доме она, безусловно, есть. Но отопление дровами — это не щелчок тумблера. Это постоянный источник дыма, пусть даже и выходящего в трубу. Это сажа, которая микроскопической пылью оседает на всем: на бревнах, на окнах, на иконах и на закопченном чайнике. Как бы аккуратно ни топила Агафья Карповна, смолистый дух пихты и кедра пропитывает древесину насквозь за считанные месяцы. Стены нового дома перестают быть «новыми», они становятся обжитыми, приобретают тот самый терпкий аромат, который присущ всем таежным зимовьям. Этот налет невозможно отмыть никакой химией, да и не нужна она здесь — отшельница принципиально избегает бытовой химии, стирая белье в ледяной речной воде . Дым, соединяясь с пылью, принесенной на обуви с огорода, и шерстью животных, создает ту самую патину времени, которая превращает архитектурный новодел в «родовое гнездо».
Но есть в этом бардаке и нечто глубинное, почти мистическое, связанное с самой философией жизни Агафьи. Она — инокиня, человек, принявший постриг. Её сознание направлено не на внешнее обустройство быта, а на внутреннюю молитву. Соблюдение чистоты в нашем понимании требует времени и сил, которые она предпочитает тратить на чтение Псалтыри, уход за огородом или заготовку дров. Пока городской житель тратит час на раскладывание вещей по полочкам, она встает затемно и молится. Пока мы пылесосим ковры, она мотыгой рыхлит землю, чтобы не умереть с голоду. У нее просто другая иерархия ценностей. Более того, в старообрядческой среде, особенно в отшельнической, существует особое отношение к «мирскому» порядку. Слишком большое внимание к украшательству и чистоте жилища может считаться гордыней или пустой тратой времени, отведенного для спасения души. Не потому ли новый дом так быстро «опускается» до состояния старого, что хозяйка намеренно, пусть и неосознанно, нивелирует эту чуждую ей новизну? Ей неуютно в стерильности. Ей душно в аккуратности. Она привыкла к тому, что каждая вещь лежит под рукой, а не на отведенной полочке.
А теперь давайте обратимся к фактам, которые добавляют драматизма в этот сюжет. Новый дом был построен, но старые постройки-то никуда не делись. Они стояли тут же, рядом, храня память о предыдущих десятилетиях. И вот весной две тысячи двадцать шестого года, в апреле, случилось событие, которое поставило точку в истории «старого дома» как архитектурного объекта. Мощное таяние снегов в горах Саян привело к резкому подъему воды в реке Еринат. Та самая река, что десятилетиями поила и кормила семью, вдруг взбесилась. Поток воды, несущийся с гор, обрушился на заимку. И тот самый старый дом, та самая избушка Карпа Лыкова, которая еще недавно служила приютом для коз и складом для старинного инструмента, была попросту смыта мощным течением. Дом, простоявший десятки лет, рухнул с подмытого берега и исчез в мутной воде. Для стороннего наблюдателя это выглядит как трагедия, потеря исторического наследия. Но для самой Агафьи это, возможно, было предопределено. Старое ушло под натиском стихии, освободив место. Природа словно сказала: «Хватит цепляться за ветхое. Вот тебе новое — живи в нем».
Но даже этот драматичный эпизод не изменил внутреннего уклада. Вода поднялась и до нового дома, но он стоит выше, и самой жизни Агафьи, её козам и курам стихия не угрожает — так заверили в заповеднике «Хакасский» . Однако наводнение лишь добавило хаоса. Грязь, нанесенная большой водой, сырость, необходимость спасать припасы и перетаскивать их с места на место — всё это не способствует наведению лоска. Представьте, каково это: в восемьдесят лет, в одиночку, когда вокруг бушует река, а где-то рядом бродят проснувшиеся голодные медведи, заниматься уборкой. Это кажется не просто нелепым, а преступным относительно выживания. В такие моменты дом становится не уютным гнездом, а крепостью, бастионом, где главное — чтобы стены держали и печь грела, а остальное приложится.
И вот мы подходим к главному парадоксу. Бардак в доме Агафьи Лыковой — это не упущение и не признак старческой немощи. Это высшая форма порядка, непонятная нам, людям из мира супермаркетов и клининговых компаний. Это квинтэссенция жизни, неотделимой от быта. Попробуйте представить: вы приезжаете в гости к Агафье. Вы видите на столе крошки, на полу клочки сена, в углу ворох какой-то одежды, а на лавке дремлет коза. Ваше первое желание — отшатнуться или начать убирать. Но если вы начнете убирать, вы нарушите хрупкий миропорядок этого места. Потому что за каждым предметом, лежащим «не на своем месте», стоит своя история и своя функция. Кочерга стоит у печки, чтобы не искать её, когда дрова прогорят. Ведро с картошкой стоит в сенях, чтобы не замерзла. Тряпка сушится не на крючке, а на спинке стула, потому что так сподручнее. Это мир, где нет разделения на «чистое» и «грязное» в нашем эстетском смысле, есть только «теплое», «сухое» и «съедобное».
Почему новый дом так быстро превратился в старый? Да потому что дом — это проекция души хозяина. Душа Агафьи Лыковой — это не гладкая поверхность современного пластика, а шершавая, как береста, и теплая, как печное устье, материя. Она не принимает пустоты и стерильности. Она стремится заполнить пространство жизнью, даже если эта жизнь со стороны выглядит как беспорядок. Новые бревна потемнели не от небрежения, а от того, что в них впитался дым сотен топок, тепло козьего бока и дыхание молитвы. Этот дом не стал старым физически — он просто очень быстро стал настоящим, живым. И в этом его главное отличие от тех стерильных дачных домиков, которые простаивают запертыми по девять месяцев в году. Дом Агафьи живет вместе с ней, дышит, болеет, стареет, но стоит на своем берегу несокрушимо, даже когда вокруг бушует вода и тайга.
В конечном счете, навещая это место, стоит помнить: мы едем туда не для того, чтобы оценить чистоту полов. Мы смотрим на человека, для которого понятие дома неразрывно связано с понятием выживания, а не комфорта в том виде, в каком мы к нему привыкли. И этот вечный, неистребимый «бардак» — лишь видимая часть огромного айсберга труда, веры и стойкости, который скрыт под водой времени. Разве можем мы, запинающиеся о разбросанные детские игрушки в собственных квартирах, судить о порядке в доме, где каждый предмет прошел проверку на прочность тайгой и одиночеством? Вопрос риторический. Дом стоит. Хозяйка жива. И пока оттуда идет дымок, тайга не кажется такой уж безлюдной.