Когда слышишь о том, что старушке, живущей в абсолютной глуши, стало плохо, в голове сразу рисуется картина спасательной операции: сирены, кареты скорой помощи, белые халаты, беготня по коридорам. Но в случае с Агафьей Карповной Лыковой реальность всегда оказывается куда более суровой, лишенной городской суеты и в то же время гораздо более сложной логистически. Представьте себе место, куда нельзя доехать на машине, где нет дорог, а ближайший фельдшерский пункт находится в нескольких днях пешего хода по медвежьим тропам, при условии что у вас хватит сил перейти вброд ледяные горные реки. Именно там, в верховьях реки Еринат, на территории Хакасского заповедника, в добротной, но почерневшей от времени избе, живет женщина, которую вся страна знает как главную отшельницу России. И когда боль становится невыносимой даже для человека, привыкшего терпеть любую хворь на ногах, единственным способом спасения становится гул винтов над кронами вековых кедров.
В СМИ периодически всплывают заголовки о том, что Агафью Лыкову «экстренно эвакуировали в больницу». Звучит тревожно, почти как сводка с фронта. Но давайте разберемся, что на самом деле стоит за этими сухими строчками новостных лент. Ведь каждый такой вылет это не просто медицинская необходимость, а целая спецоперация сродни армейской, только вместо оружия в руках у спасателей коробки с медикаментами, комбикорм для коз и, как это ни удивительно, фарфоровая посуда.
Чтобы понять, почему же пожилую отшельницу время от времени вырывают из привычного ей мира тишины и везут в шумный мир электричества и асфальта, нужно откатиться на несколько лет назад, в суровую зиму две тысячи шестнадцатого года. Январь в Западных Саянах время беспощадное. Мороз пробирает до костей, ветер гнет вековые пихты, а река Еринат встает так, что кажется, будто сама земля окаменела. Именно в эти дни, а точнее около тринадцатого января, спутниковый телефон, оставленный Агафье для экстренной связи, разорвал тишину заснеженной тайги тревожным сигналом. Отшельница, которая за свою жизнь привыкла не жаловаться ни на голод, ни на холод, сообщила на «большую землю» страшную весть: у нее «отнялись ноги». Согласитесь, для восьмидесятилетней женщины, которая каждый день вынуждена ходить за водой к реке, ухаживать за козами и колоть дрова, это звучало как приговор. Могла ли она просто перетерпеть, как терпела до этого зубную боль или ломоту в суставах? Видимо, на этот раз боль перешла все мыслимые границы человеческого терпения. Позже, уже в больничной палате, она признается врачам, что пыталась лечиться привычным народным способом: мазала ноги какой-то мазью, но стало только хуже, отек спустился вниз, и каждое движение превратилось в пытку.
И вот тут начинается самое интересное то, что для обычного горожанина решается звонком в «скорую», здесь превращается в логистическую головоломку. О каком автомобиле может идти речь, если от ближайшего населенного пункта, где есть асфальт, до ее заимки лететь на вертолете около часа? По распоряжению тогдашнего губернатора Амана Тулеева в тайгу незамедлительно вылетел вертолет. Только вдумайтесь в эту картину: ревущая машина опускается на узкую заснеженную поляну, пугая своим видом коз и собак. И вот Агафья Карповна, превозмогая дикую боль, с посторонней помощью, но все же сама, ковыляет к этому грозному аппарату. Ее везут в Таштагольскую центральную районную больницу. Она берет с собой самое ценное, без чего не мыслит жизни даже на чужбине, иконы и бутыль с родниковой водой. Разве это не удивительный штрих к портрету человека, для которого вера и привычный уклад оказываются важнее стерильной чистоты больничных стен?
Оказавшись в палате, эта маленькая, согбенная годами и трудами женщина чувствовала себя неуютно. Представьте себе человека, который всю жизнь провел в пространстве, ограниченном горизонтом гор и шумом тайги, и вдруг очутился в замкнутом помещении с жужжащими лампами дневного света и гулом больничного коридора. Медсестры, привыкшие к капризным городским пациентам, смотрели на нее с удивлением. Одна из них, обрабатывая натруженные, огрубевшие от дойки коз руки Агафьи, с жалостью приговаривала, что, мол, надо кремом помазать, чтобы ручки стали помягче. Агафья в ответ лишь смущенно улыбалась. Ей ли, пережившей голодные зимы и медведей под окном, бояться какой-то шершавой кожи? Врачи поставили диагноз обострение хондроза, который дал сильное осложнение. Медики сделали свое дело: острую боль сняли, состояние стабилизировали. По плану ей предстояло провести в клинике около недели. Но выдержала ли она этот срок в неволе? Вовсе нет.
Что же заставило ее, едва встав на ноги, снова рваться в свою таежную обитель? Дело вовсе не в капризном характере староверки. Причина оказалась простой и понятной любому деревенскому жителю: хозяйство. Там, за сотни километров от больничной палаты, в заснеженном тупике ждали голодные козы, собака и кошка. «Как они там без меня?» этот вопрос мучил ее куда сильнее, чем боль в коленях. Разве можно спокойно лежать на койке, когда знаешь, что живая душа, за которую ты в ответе, мерзнет и хочет есть? Поэтому, как только представилась возможность, Агафья Карповна, не слушая уговоров врачей «полежать еще немного», потребовала вертолет обратно. Губернатору она честно призналась: лечение лечением, но хозяйство бросить нельзя. И этот полет домой стал не просто возвращением пациента из стационара, а целой гуманитарной миссией. Вертолет, увозящий ее обратно в тайгу, был забит не только лекарствами, но и подарками: новая бензопила взамен старой (хотя многие уверены, что Агафья привычнее управляется с ручной пилой), фарфоровая посуда, мешки с пшеном, рисом и перловкой, мука, сахар и, конечно, обязательный корм для животных. Забота о козах и кошках для этой женщины была не просто прихотью, а священным долгом.
Но не только собственные болячки вынуждают «большую землю» поднимать в воздух винтокрылые машины. История с экстренной госпитализацией самой Агафьи в шестнадцатом году это лишь одна сторона медали. Гораздо чаще вертолеты садятся на поляну у реки Еринат ради тех, кто пытается разделить с отшельницей ее нелегкую долю. Вспомним совсем недавний случай, когда в новостях замелькали сообщения о том, что Агафья Лыкова вновь осталась одна, а ее помощницу экстренно эвакуировали. Многие читатели, увидев заголовок, снова схватились за сердце: «Неужели опять Агафья?». Но нет, на этот раз тревогу забил не организм староверки, а тело ее послушницы, женщины по имени Валентина.
Валентина приехала на заимку в начале ноября, преисполненная решимости провести рядом с Агафьей всю зиму и встретить Пасху в молитвах и трудах. Она была человеком подготовленным, работала просфорницей, выпекала хлеб для богослужений, и, казалось бы, искушения мирской жизни ее не страшили. С ней провели инструктаж, объяснили все тяготы быта без электричества и водопровода, но одно дело слушать рассказы у костра, и совсем другое день за днем, месяц за месяцем махать топором, таскать воду в ведрах и топить печь в лютые сибирские морозы. Организм не обманешь. Спустя несколько месяцев у Валентины начались серьезные проблемы с ногой. Ситуация усугубилась настолько, что никакие таежные припарки и скудные запасы аптечки уже не помогали. Требовалось вмешательство профессиональных врачей, причем срочное. Дальнейшее промедление могло обернуться трагедией. И снова над тайгой разнесся стрекот винтов на этот раз вертолета Роскосмоса, который вывез несчастную послушницу в цивилизацию, подальше от сугробов и поближе к хирургической операционной.
Как же сама Агафья пережила этот разрыв? Духовный отец отшельницы, иерей Игорь Мыльников, рассказывал, что женщины расстались по-доброму, без обид. Они вместе молились, вместе перенесли пик аномальных январских морозов, когда столбик термометра падал так низко, что птицы замерзали на лету. Но здоровье есть здоровье, против него не попрешь. И вновь Агафья осталась один на один с бескрайней снежной пустыней. Казалось бы, возраст, одиночество, болезни что еще нужно для того, чтобы собрать нехитрые пожитки и улететь вслед за помощницей? Но не тут-то было. Эта миниатюрная женщина обладает стержнем, которому может позавидовать любой спецназовец. Отец Игорь как-то обмолвился, что Агафья в свои восемьдесят с лишним лет может дать фору молодым, и это не пустые слова. Когда Валентина покинула заимку, Агафья Карповна, едва оправившись от собственной недавней хвори с рвотой и головокружением, тут же взялась за самую тяжелую работу пошла в лес валить сухостой. Заготовка дров зимой в тайге занятие не для слабых духом. Нужно пройти по глубокому снегу, найти подходящее сухое дерево, срубить его, распилить на чурбаки, а потом еще и притащить все это добро к дому. И все это делает человек, которому по паспорту глубоко за восемьдесят.
Почему же ее так часто приходится навещать врачам? Может быть, таежный климат слишком суров для старого человека? Отчасти да. Зимой двадцать шестого года, когда морозы в Сибири били все мыслимые рекорды, Агафья снова вышла на связь. В телефоне звучал ее тихий, но твердый голос: болят суставы так, что сил нет терпеть. И вновь к ней вылетел борт с медикаментами. Но что характерно, летела помощь, а не эвакуация. Переезжать в больницу она наотрез отказалась. Врачи осмотрели ее на месте, привезли обезболивающие и улетели обратно. А Агафья продолжила лечиться своим методом, сочетая последние достижения фармацевтики с древними, как сам староверческий уклад, рецептами. Она прикладывала к больным коленям растопленный горячий воск. Говорят, помогает. По крайней мере, на свои восемьдесят она не просто ходит, она работает, а это главный показатель здоровья в тайге. И знаете, что было для нее самой большой радостью в ту суровую зиму? Не коробка с таблетками, не мешок муки, а известие о том, что медведь, который всю осень шастал вокруг избы и пугал коз, наконец-то залег в берлогу. «Теперь все, спокойствие», передавала она через отца Игоря. Разве не удивительно, что страх перед шатуном для нее куда реальнее и страшнее, чем страх перед гипертонией или артритом?
Вообще, глядя на хронику ее редких визитов к врачам, ловишь себя на мысли, что отношение Агафьи к медицине эволюционировало. В юности, как рассказывают исследователи, семья Лыковых не признавала никаких лекарств, полагаясь только на молитву и травы. Но жизнь вблизи цивилизации, пусть и на расстоянии вертолетного часа, сделала свое дело. Священники и волонтеры убедили ее, что в таблетках нет греха, если они помогают поддерживать тело храм души для трудов праведных. И она дала себе послабление. Даже антибиотики, которые раньше отвергала категорически, теперь принимает, если совсем прижмет. Яркий пример случился в конце двадцать первого года, когда на отшельницу напала какая-то загадочная хворь, подозрительно похожая по описанию на ковид. Температура, дикий кашель, слабость такая, что она неделю не могла ни есть, ни пить. Картошка осталась невыкопанной, хозяйство стояло. «Думала, все, не выкарабкаюсь», признавалась она потом. Организм справился сам, на одной вере и внутренней силе, но осадочек остался: с тех пор у нее сильно трясется левая рука. И вот тут возникает резонный вопрос: почему же в тот момент, когда она буквально умирала в одиночестве, никто не прилетел на вертолете и не увез ее силой в реанимацию? Ответ кроется в ее характере. Она не позвонила. Считала, что раз лекарства не помогают, значит, на то воля Божья. Или просто не хотела снова покидать свой пост, боялась, что без нее все пойдет прахом.
А ведь страх перед внешним миром у нее не только духовный, но и вполне бытовой. Весной, когда снега начинают таять, жизнь на заимке превращается в борьбу со стихией. Агафья живет буквально на острове. Река Еринат вздувается, вода подступает к самому крыльцу. «Сама хожу по воде, курицы по воде бродят. Страшно! Я этого боюсь даже. Как бы наводнения не получилось», жаловалась она весной двадцать шестого года. Вы представляете себе эту картину? Восьмидесятилетняя бабушка в резиновых сапогах ходит по затопленному двору, а рядом плавают ее куры. Это не идиллия, это суровая реальность. И в таких условиях любое обострение хронической болячки становится смертельно опасным. Если зимой нельзя проехать из-за снега, то весной из-за воды. Пока вертолет доберется, пока найдет сухое место для посадки, может пройти время, которого у пожилого человека с больным сердцем или отнявшимися ногами просто нет. Поэтому каждый вылет медиков это гонка на опережение. И каждый раз это чудо, что она все еще жива и готова снова махать топором.
Многие недоумевают: почему же государство, губернатор, бизнесмены тратят такие бешеные деньги на эти одиночные спасательные операции? Не проще ли один раз насильно вывезти старушку, поселить в дом престарелых с комфортом, горячей водой и трехразовым питанием? Но всякий, кто хоть немного знаком с философией староверов, понимает тщетность этих размышлений. Для Агафьи Лыковой жизнь вне тайги это не жизнь, а медленное угасание в неволе. Больничная палата, какой бы чистой и теплой она ни была, для нее хуже чума. Ей нужен шум кедрача, холодный блеск Ерината и строгие лики икон в красном углу. В одну из госпитализаций, еще в две тысячи шестнадцатом году, она провела в клинике всего несколько дней, но потом еще долго с содроганием вспоминала этот опыт. Ее пугали не уколы и не диагнозы, а само наличие электрического света, который горит всю ночь, отсутствие звезд над головой и невозможность выйти во двор босиком по росе. Поэтому каждый раз, когда ее спрашивают, не хочет ли она остаться «в миру», она лишь качает головой и просит одного: отвезите меня домой, к козам.
Случай с опухолью, которую у нее нашли врачи, самый показательный. Однажды, во время очередного планового осмотра, доктора обнаружили у нее внизу живота огромное образование, размером чуть ли не с футбольный мяч, весом под несколько килограммов. Это была не просто шишка, а многолетний «груз», с которым она жила, работала, молилась и даже не думала жаловаться. Врачи ахнули и предложили срочную операцию. Но Агафья только отмахнулась. «Живу с этим уже двадцать лет, и ничего», сказала она как отрезала. Медики, осмотрев ее, пришли к выводу, что, скорее всего, это доброкачественная липома, жировик, который, хоть и огромен, не угрожает жизни так, как они думали изначально. Если за четверть века она не умерла от этой напасти, значит, можно и дальше терпеть. И снова этот вопрос, повисший в воздухе таежного морозного утра: что это упрямство или вера? Или, может быть, нам, городским жителям, просто никогда не понять, каково это быть настолько единым целым с природой, что даже собственное тело воспринимается как часть большого пейзажа, где есть место и вековым кедрам, и глубоким шрамам?
Но вернемся к вертолетам. Ведь если посмотреть на ситуацию с высоты птичьего полета, эти экстренные вывозы Агафьи и её помощников это своего рода лакмусовая бумажка человеческого участия. Вокруг заимки сложился удивительный симбиоз. Есть духовный отец, который держит связь по спутнику. Есть волонтеры, готовые тащить на своем горбу рюкзаки с мукой и солью через перевалы. Есть губернаторы, выделяющие технику и топливо. И есть сама Агафья Карповна, которая никого не просит, но когда просит, отказать ей невозможно. Потому что за каждым таким вылетом стоит не просто спасение жизни, а сохранение целой эпохи. Она единственная, кто помнит голоса своих братьев и сестер, кто помнит тот мир до геологов, когда единственными гостями в доме были только звери.
Сейчас, оглядываясь на череду этих событий, понимаешь, что каждая такая эвакуация это маленькое поражение человека перед природой и болезнью, но в то же время большая победа человеческого духа. Ведь всякий раз, покидая заимку в чреве гремящего вертолета, Агафья знает, что вернется. И она возвращается. Снова берет в руки топор, снова гладит своих пушистых коз, снова прислушивается к дыханию тайги. Ее увозили с «отнявшимися ногами», с высокой температурой, с обострением древнего хондроза, но ни один врач пока не нашел у нее главной болезни болезни покорности и желания покоя. Поэтому в следующий раз, когда вы услышите в новостях короткую строчку о том, что «отшельницу Агафью Лыкову доставили в больницу», не спешите представлять немощную старушку в окружении капельниц. Представьте лучше гул винтов, бьющих по вековой тишине, и маленькую, но несгибаемую фигурку в платке, которая через силу ковыляет к вертолету, чтобы через неделю снова вернуться домой и сказать соседям-медведям: «Ну вот я и пришла. Жива».