Миша закрыл за собой дверь и впервые в жизни услышал тишину. Настоящую. Не паузу между вечной перепалкой сестёр, а такую, в которой слышно, как гудит холодильник в пустой кухне.
Квартира была своя. Ну, почти своя. Компания дала ипотеку под три процента, в договоре значилось пятнадцать лет, но Мишу это не пугало. Пугало другое. Он стоял посреди пустой гостиной, держал в руках коробку с наушниками и не мог понять, куда их положить. Можно было прямо на подоконник. Можно на пол. Никто не возьмёт. Никто не скажет: «Миш, ну я же только на тренировку, верну, честно». Он положил наушники на подоконник и долго смотрел, как они там лежат. Просто лежат. И ничего с ними не происходит.
Потом он сел на пол, прислонился к стене и засмеялся.
В родительском доме их было восемь человек. Папа, мама, Лёша, Миша, Катя, Даша, Тёма, Соня. Папа любил говорить гостям одну и ту же фразу, с одинаковым выражением лица: «Мы заводим не животных, мы заводим детей». Гости кивали, как будто это была мудрость. Миша в двенадцать лет понял, что это просто шутка, которая стала правилом. А в двадцать два, когда уезжал, понял, что это правило, которое стало приговором.
Лёша уехал первым. Старший. Уехал так далеко, что даже на Новый год приезжал через раз. На вопросы мамы, почему не женится, отвечал: «Да рано ещё». Ему было тридцать два. Миша знал правду. Правда была в том, что Лёше не хотелось больше никого рядом. Никого. Ни жены, ни детей, ни даже соседа по лестничной клетке, который будет здороваться слишком громко.
Миша уехал вторым. Тысяча двести километров. Новая работа, квартира, тишина. Когда мама спрашивала про внуков, он говорил то же самое, что Лёша. И мама всплёскивала руками одинаково.
Первые три месяца он наслаждался. Мыл одну тарелку. Одну чашку. Одну ложку. Вечером приходил домой, ставил музыку на всю громкость, и никто не стучал в стену с криком «Миша, задолбал». Он купил себе дорогой плед, и никто на него не ложился с ногами. Он оставил книгу открытой на диване, и она лежала там ровно так, как он её оставил, три дня подряд. Три дня. Он проверял.
А потом он подумал про собаку.
Про собаку он думал с пяти лет. В пять лет он просил щенка, и папа сказал ту самую фразу. В десять просил, и папа сказал ту самую фразу. В пятнадцать Миша перестал просить.
Потом появилась Лера
Познакомились они на работе. Точнее, не на работе, а между. Миша вышел из лифта на своём этаже с коробкой принтерной бумаги, и следом вышла она, с ноутбуком под мышкой и большой картонной папкой, которая норовила развалиться прямо на ходу. Папка и развалилась. Бумаги поехали по полу веером.
- Ох, – сказала она спокойно, без паники. - Извините.
- Давайте,- Миша поставил свою коробку и присел.
Они молча собирали листы. Она не суетилась, не благодарила через каждое слово, не сыпала шутками про неуклюжесть. Просто собирала. Миша это отметил.
- Вам далеко?
- Триста седьмой.
- Рядом. Давайте донесу.
- Спасибо.
Её звали Лера. Он узнал это потому, что на двери триста седьмого висела табличка с фамилиями, и она сказала: «Мне вот сюда, Валерия». Он кивнул и ушёл.
Через неделю они столкнулись у кофейни в холле. Она стояла в очереди перед ним. Обернулась, узнала, коротко улыбнулась.
- Вы меня спасли тогда.
- Ничего такого.
- Нет, правда. Там был договор, который я собирала три дня.
- Тогда с меня причитается ещё, – сказал Миша и удивился сам себе.
Она посмотрела на него. Не кокетливо, не оценивающе. Посмотрела прямо, открыто с чуть ироничной улыбкой.
- Можно кофе, - сказала она. - Если у вас есть пятнадцать минут.
Пятнадцать минут у него были.
За эти пятнадцать минут он узнал про неё немного. Она - юрист, работает в консалтинге в этом же здании. Снимает квартиру недалеко, минут двадцать пешком. Переехала в этот район два года назад. Ну и всё. Зато она слушала его – задавала вопросы: откуда он, как ему понравился горд, где уже успел побывать... Слушала, чуть наклонив голову. Когда он говорил что-то, что ей было неинтересно, она это не прятала, просто переводила разговор, вежливо и без усилий. Миша заметил и это.
Она не вываливала себя на него. Она держала расстояние, и это расстояние было не холодным, а ровным, как у человека, который сам с собой в порядке.
Миша допил кофе и понял, что хочет ещё.
- Если будете снова ронять папки – я на втором этаже. Четыреста двенадцатый.
Лера улыбнулась открыто, очень тепло.
- Учту.
Она не дала ему телефон. Не спросила его. Просто встала, сказала «спасибо за кофе» и ушла.
Миша по дороге домой он поймал себя, что думает о ней, и даже слегка уязвлен. Все девушки, с которыми он здесь знакомился, давно бы уже сделали попытку обменяться контактами. А эта просто ушла.
Они встретились ещё через неделю, снова у лифта. Потом в кофейне, уже намеренно. Потом он позвал её на обед, она согласилась, но предупредила, что у неё час. Ровно час. В час десять она встала, сказала «было приятно» и ушла работать.
Миша шёл к себе и думал: самодостаточная. Вот это слово. Она не цепляется, не торопится, не пытается понравиться. Она как будто живёт свою жизнь, и его пускает в неё постепенно, по одному шагу.
***
Эти шаги копились постепенно – он словно каждый раз переходил на новый уровень... или не переходил. Кофе в перерыве, случайно проводил до дома, потому что ему «сегодня в ту же сторону». Ее звонок – «насчет не ронять папки: Миша вы обещали – поможете?» после этих папок он решился на новый шаг: «может, давай на ты?» - «конечно! А я уж думала, что ты и в самом деле такой чопорный!»
- Какой?
Это слово его позабавило.
- Ну такой – держишь дистанцию и до сантиметра ее вымеряешь.
- Не всегда, не со всеми.
****
Они бы ещё долго так пили кофе, если бы не старые автопокрышки и весёленькая розовая краска.
На доске объявлений в холле висела бумажка: «Выезд на пейнтбол, суббота, все желающие». Миша остановился. Он ни разу не играл. Но хотел давно, лет с тринадцати. В семье на такое никогда не было денег и сил. Вывезти восьмерых – дорого и хлопотно. Вывезти двоих – нечестно, остальные тоже хотят. Папа решал просто: не вывозим никого. Миша помнил, как однажды увидел по телевизору репортаж с пейнтбольной площадки и минут двадцать не мог оторваться. Папа прошёл мимо, глянул и сказал: «Глупость, краской в людей стрелять». На этом тема закрылась.
Миша сфотографировал объявление и написал организаторам вечером.
В субботу он приехал на базу, переоделся в камуфляж, вышел на площадку. И там, у стенда с маркерами, стояла Лера. В таком же наряде, с собранными волосами, она разговаривала с инструктором.
Она увидела его и улыбнулась. Коротко, без удивления. Как будто и не очень удивлена.
- Ты тоже?
- Ага.
- Первый раз?
- Первый.
- Я второй. В прошлом году ездила с коллегами.
Инструктор раздал маркеры, объяснил правила, развёл по командам. Лера попала в красных, Миша в синих. Он подумал: ну и ладно. Пусть.
Первую игру он отыграл так, что сам удивился. Он видел площадку целиком. Он знал, откуда пойдёт соперник, ещё до того, как тот двинулся. Он чувствовал, куда побежит человек, когда прижат, где он попытается обойти, когда присядет. Это знание сидело в нём откуда-то из детства, из коридоров родительской квартиры, где надо было угадать, с какой стороны вылетит Катя с криком «моё». Надо было знать, за какую дверь нырнула Даша, и кто сидит в ванной, и сколько у тебя секунд, пока Тёма не прибежал. Жизнь в толпе научила его читать движение раньше самого движения.
Он снял троих в первой игре. Во второй – четверых. Инструктор в перерыве подошёл и спросил, точно ли он никогда не играл.
- Точно.
Инструктор недоверчиво хмыкнул.
Лера стояла в стороне, пила воду из пластикового стакана и смотрела на него. Не с восторгом. С любопытством. Как на редкую штуку, которую впервые видишь.
- Ты странный, – сказала она, когда они сели на скамейку между играми.
- Чем?
- Ты как будто знаешь, где все.
Миша пожал плечами.
- В моей семье это был вопрос выживания. У нас всё детство так. Вычислить, где брат спрятал твои кроссовки, пока он не пришёл. Успеть в душ раньше двух сестёр. Помнить, где, в каком ящике сложил школьные тетради. Знать, кто где.
Он сказал это легко, впервые в жизни легко про это сказал. Обычно он старался такие вещи не упоминать.
Лера засмеялась. Не в голос, тихо.
- Забавно. Большая семья – всегда нескучно. Видишь – пригодилось. Но мы, кажется, по-другому живём.
- По-другому это как?
- Потом расскажу.
Она встала, надела маску и пошла к своей команде. Миша смотрел ей вслед и думал, что «потом расскажу» от неё – это больше, чем он мог ожидать.
В третьей игре они оказались в одной команде. Их перемешали. Лера двигалась по площадке аккуратно, без лишних движений, и один раз прикрыла его с фланга, когда он сам не заметил, откуда зашли. Он обернулся, увидел её за укрытием, кивнул. Она кивнула в ответ.
После игры они сидели на веранде базы, ели шашлык из одноразовых тарелок, пили чай из термоса. Щека у Леры была в розовой краске, она не заметила. Миша не сказал. Он смотрел на эту розовую полосу и думал, что, наверное, влип.
- У тебя тут, - он всё-таки показал пальцем на свою щёку.
Лера провела рукой, посмотрела на ладонь, засмеялась.
- Красиво?
- Очень.
Она посмотрела на него чуть дольше обычного. Потом отвела взгляд.
- Дашь номер? - спросил Миша. – А то я второй месяц ловлю тебя у кофейни. Это уже несерьёзно.
– Дам, – сказала Лера.
***
Номер она дала, но не сразу им воспользовалась. Написал Миша сам, через два дня. Позвал в кино. Она согласилась. Потом ещё кофе, прогулка по набережной, потом ужин. Лера раскрывалась медленно, по одной детали за встречу, и Миша эти детали собирал, как собирают красивый пазл – увлеченно и терпеливо.
Сначала он узнал, что у неё есть брат. Старший, зовут Антоном, пишет диплом, хотя ему уже двадцать четыре, потому что сначала поработал, потом пошёл учиться дальше. Миша кивнул. У него тоже был старший брат. Лёша.
Через неделю выяснилось, что брат не один. Есть ещё Гриша, младший. Школьник. Играет на гитаре, хочет поступать на программиста.
- А сестра?
- Есть, – сказала Лера. - Ася. Ей шестнадцать.
Миша поставил чашку. Аккуратно.
- Подожди. Антон, ты, Гриша, Ася. Это сколько?
- Четверо.
- А ещё кто-то?
- Ещё Марк. Средний. Между мной и Гришей. Ему двадцать.
Миша помолчал.
- Пятеро.
- Пятеро, – согласилась Лера. - А что?
Он смотрел на неё и не знал, смеяться или паниковать. Внутри медленно холодело. Второй ребёнок из пяти. Большая семья. Воскресные обеды, про которые она уже обмолвилась вскользь. Кот. Он влюбился в свою астральную копию. Только с розовой краской на щеке.
- А у меня шестеро, - сказал он осторожно. - То есть нас. У родителей шестеро детей.
Лера посмотрела на него внимательно. Она уже научилась замечать, когда он говорит что-то важное под видом пустякового.
- И ты второй?
- Второй.
Они посмотрели друг на друга, как смотрят двое, которые вдруг обнаружили, что у них одинаковые шрамы. Только у Миши шрам болел, а у Леры почему-то нет.
Он ждал, что она скажет что-то вроде «о, значит, ты меня поймёшь» или «у нас, наверное, столько общего». Она не сказала. Она помолчала, отпила кофе и спросила:
- Тяжело было?
Миша не ответил сразу. Этот вопрос ему еще никто не задавал. «Как оно?» задавали. «Весело, наверное?» задавали. «Тяжело?» – нет.
- Бывало, – сказал он.
- Расскажешь?
- Потом.
- Хорошо.
Она не нажала. Не стала выпытывать, не стала рассказывать в ответ свою историю, чтобы его расшевелить. Просто приняла «потом» и перевела разговор.
Миша ехал домой в такси и смотрел в окно. Он думал, что должен бы испугаться и сбежать. Большая семья. Второй ребёнок. Всё, что он обходил по дуге последние два года. Но не пугался. Что-то не складывалось. Лера не вела себя как человек из большой семьи. Лера вела себя как человек, у которого есть свои границы, и он их не ломает, и чужие не ломает тоже. Это было странно. Это не сходилось.
Он стал расспрашивать. Осторожно, чтобы не выглядело допросом. За месяц он выяснил многое. Что у них в доме у каждого своя комната, кроме Аси с Лерой, которые делят одну, но делят по правилам, и в чужой угол никто не лезет. Что личные вещи – это личные. Что папа, которого зовут Олег Николаевич, работает инженером и разговаривает со всеми тихо. Что мама, Наталья Сергеевна, преподаёт в музыкалке и умеет сказать «нет» так, что никто не обижается. Что Антон читает бумажные книги, а Марк учится в другом городе и приезжает раз в два месяца, и когда приезжает, его не душат в объятиях, а дают распаковать чемодан. Что Гриша иногда бесит Асю, и тогда Ася идёт к маме, и мама с Гришей разговаривает отдельно, без воспитательного спектакля при всех.
Миша слушал и не верил. Это звучало как сказка, написанная специально для него, чтобы у него треснула голова. Он всё ждал, что где-нибудь из этого румяного яблочка вылезет червячок. Что Марк, например, окажется алкоголиком. Или папа на самом деле орёт. Или мама манипулирует. Червячок сидел тихо, если вообще был.
К тому моменту, когда Лера сказала «в воскресенье, обед, они нормальные», Миша уже знал их всех по именам. Знал, что Антон пишет диплом по архитектуре. Что Гриша играет «Наутилус» на гитаре и путает аккорды. Что Ася ходит на рисование и копит на планшет. Что Марк в эти выходные приехать не сможет, сессия.
Он сел в такси, и впервые в жизни поездка к семье не ощущалась как выход на арену для боев без правил. Ощущалась как экзамен, к которому он готовился месяц. И слегка опасался, но не провалить – всё было сложнее. Он вдруг поймал себя на очень странном чувстве - он словно боялся, что этот воображаемый экзамен первой встречи провалят они.
«Пусть всё окажется так, как выглядит по рассказам Леры! Ну, пожалуйста!» Он был готов сложив лапки просить об этом высшие силы...
***
Лерин дом был в пригороде. Обычный дом, двухэтажный, с яблоней у калитки. Миша зашёл. И сразу замер.
Тишина. Почти тишина. Где-то играло радио, тихо. Из кухни пахло пирогом. На диване в гостиной сидел парень лет двадцати четырёх и читал. Не смотрел в телефон. Читал бумажную книгу. Поднял глаза, кивнул, сказал «привет» и вернулся к чтению.
- Это Антон. Диплом.
- Я помню, – сказал Миша.
Антон оторвался от книги ещё раз, посмотрел на Мишу внимательнее, улыбнулся уголком рта.
- А. Это ты тот самый, про которого Лера маме рассказывала.
- Видимо, я.
- Нормально.
И снова уткнулся в книгу. Миша постоял секунду, не зная, что это было – одобрение, проверка или просто фраза. Потом решил, что это просто фраза. У них тут, кажется, фразы были именно фразами, а не шифром.
- Прямо сейчас пишет? В воскресенье? Все дома?
- Ну да, – сказала Лера. - А что?
Миша не знал, что ответить. В его доме воскресенье было временем, когда все кричали друг на друга, потому что надо было срочно найти носки, срочно погладить, срочно поесть, срочно не опоздать неважно куда. У Леры в воскресенье брат просто читал.
За обедом их было семеро. Олег Николаевич, Наталья Сергеевна, Антон, Гриша, Ася, Лера и Миша. Марк не приехал, сессия, как Лера и предупреждала. Миша ждал катастрофы. Катастрофы не было. Ели спокойно. Разговаривали по очереди.
********
После обеда Ася, которой было шестнадцать, спросила:
- Лер, можно твою зелёную кофту в среду? На концерт.
- В среду могу, - сказала Лера. - Только верни в четверг, мне в пятницу надо.
- Договорились.
Миша поставил чашку. Чашка звякнула громче, чем он хотел.
- А если бы ты сказала «нет»? — спросил он.
Ася посмотрела на него с тем же вежливым интересом, с каким Лера смотрела на него в кафе.
- Тогда я надела бы свою, — сказала Ася. - А что?
- Ничего, — сказал Миша. — Просто.
Он чувствовал себя человеком с другой планеты, который впервые увидел светофор.
Они вышли с Лерой в сад. Яблоня уже была почти голая, лежали последние листья, пахло мокрой землёй и чем-то сладким из кухни. Лера смотрела на него снизу вверх и улыбалась.
- Ты как будто в музее побывал.
- Я побывал, - сказал Миша. - Слушай. А у вас… у вас что, правда всегда так?
- Как?
- Ну. Спрашивают. Ждут ответа. Возвращают вещи.
Лера засмеялась.
- А у вас не так?
- У нас, — Миша помолчал, подбирая слова, — у нас нельзя было сказать «нет». Если младшая сестра просит твою рубашку, ты должен дать. Потому что старший. Потому что семья. Потому что что с тобой, тебе жалко, что ли. Даже если тебе нужна была именно эта рубашка. Именно сегодня.
- И ты давал?
- Всегда.
- И что чувствовал?
Миша подумал. Он никогда раньше не отвечал на такой вопрос. Никто его не задавал.
- Что меня как будто нет, — сказал он наконец. — Что я такой общий шкаф, из которого все берут.
Лера взяла его за руку. Молча.
- У нас мама с папой договорились, когда Антону было лет десять, — сказала она. — Что личные вещи это личное. И личное время тоже. И личная комната, даже если делишь её с сестрой, у каждой свой угол, и в чужой угол не лезут. Это было их правило. Они его просто ввели. И всё.
- И всё?
- И всё.
Миша смотрел на яблоню. Он думал, что так не бывает. Что это какой-то спектакль для гостя, что завтра всё вернётся в нормальное русло, в крики, в потерянные носки, взятые без спроса наушники. Но ничего не возвращалось. Он приезжал ещё раз, и ещё, и каждое воскресенье было таким. Не одинаковым, нет. Живым. Но в этом живом были правила, и правила держались.
Через полгода Лера сказала, что хочет жить вместе. Миша сказал «да» раньше, чем успел испугаться. Он испугался потом, ночью, когда она уже спала, а он смотрел в потолок и думал: она переедет. Она будет здесь. Каждый день. Её вещи. Её звонки. Её мама в телефоне. Её сестра в видеосвязи. Её.
Он встал, пошёл на кухню и поставил чайник. Не потому что хотел чаю. Просто надо было что-то делать руками.
- Ты чего? — Лера пришла следом, заспанная, в его футболке.
- Боюсь.
- Чего?
- Что ты переедешь, и всё станет как у моих.
Лера села на стол. Прямо на стол, босая, ноги болтались.
- Миш. Давай договоримся.
- Давай.
- Твой кабинет остаётся твоим. Я туда не захожу без стука. Без обид. Твои наушники твои. Мои наушники мои. Если я взяла что-то твоё, я говорю. Если ты взял что-то моё, ты говоришь. Всё.
- И всё?
- И всё. А ещё я не буду звать всю семью в гости без предупреждения. Только если ты согласен.
Миша смотрел на неё и понимал, что с ним сейчас что-то происходит, какое-то странное облегчение, почти физическое, как будто отпустили ремень, который давил годами. Он ничего не сказал. Просто подошёл и обнял её.
Лера переехала в апреле.
В июле они шли вечером в парке, и Лера вдруг сказала:
- Слушай. Я хочу большую семью.
Миша остановился. Он знал, что когда-нибудь она это скажет. Готовился год.
- Сколько?
- Трое. Минимум.
Он подумал. Не про то, что скажет папа. Не про фразу «мы заводим детей». Про другое. Про то, что у Леры дети будут расти с правилами. С личным углом. С правом сказать «нет». С мамой, которая спрашивает, прежде чем взять. И он вдруг понял, что это совсем другая история. И в ней ему будет классно.
- Ладно, — сказал он. — Трое так трое.
Лера засмеялась и чмокнула его в щёку.
- А ещё собаку.
Вот тут Миша сжался.
Про собаку он молчал. Он давно уже не думал про неё всерьёз. Он решил: дети будут, собаке места не хватит, мечту похороним, всё понятно. Папина фраза про «детей, а не котов» сидела в нём крепче, чем он думал.
- Ну не сейчас, — пробормотал он. — Сначала дети, потом собака. Или, наоборот. Короче, потом.
- Почему не сейчас?
- Лер. Большая семья и собака это много. Это же надо всем делиться. Кормить, гулять, возиться. Если потом дети, собаке уже никто не будет нужен, её все забросят.
Лера посмотрела на него странно.
- Это кто тебе сказал?
- Папа.
- А. Ну если папа...
Она не стала спорить. Лера вообще редко спорила в лоб. Она просто запоминала и ждала.
Щенка они нашли в сентябре. Точнее, это их нашел.
Однажды вечером из-под машины выполз к ногам Миши маленький, дрожащий. То ли шоколадный, то ли слишком грязный. С белым пятном на груди. Он даже не тявкнул, просто сел у его ног, положил лапу на кроссовок и посмотрел на них снизу вверх. У Миши что-то внутри упало. Лера присела на корточки.
- Привет, малыш.
Щенок пошёл к ней на подгибающихся лапах.
- Лер. Мы не можем.
- Подожди.
- Лер. У нас планы. Дети. Большая семья. Куда его сюда.
Лера подняла щенка на руки. Он весил граммов восемьсот. Он прижался к её шее и закрыл глаза.
- Миш, — сказала она спокойно. — Я его никуда не отдам.
- Лер.
- Никуда. Это решено.
Миша стоял и смотрел на них. Он понимал, что сам загнался в тупик. Он бы и сам не смог выбросить этого печального подкидыша с глазами, полными взрослой печали. Но с другой стороны – собака в доме – это ответственность, это новые границы, заботы хлопоты.
И куда девать правила, которые они так отлично обсудили и приняли на днях? Неприятно засосало под ложечкой. Он слишком хорошо помнил, как начинались ссоры из-за меньших причин.
- Ты же сама говорила, — начал он.
Лера посмотрела на него. И он увидел, что у неё в глазах слёзы. Не истерика, не манипуляция. Просто слёзы. Лера редко плакала. Он за полтора года видел её такой два раза.
- Миш. Я знаю, что мы договаривались. Я нарушаю. Но этот малыш сейчас умрёт, если мы уйдём. Я не могу уйти. Прости.
Щенок на её руках вздохнул, как вздыхают взрослые люди.
Миша молчал секунд десять. Потом сказал:
- Пойдём домой.
Они шли молча. Щенок уснул у Леры под курткой. Дома они его помыли в раковине, он дрожал и икал, потом завернули в его старую клетчатую рубашку, и он сразу опять уснул, на рубашке, на полу, посреди кухни. Он и правда был шоколадным с бежевыми пятнами, ушастым, глазастым, смешным и ужасно трогательным, как все малыши.
Миша сел рядом на пол. Смотрел на него. Маленький розовый живот поднимался и опускался.
- Как назовём? — спросила Лера тихо.
- Не знаю. Я в десять лет хотел назвать Рич.
- Рич подходит.
Он кивнул.
- Лер. Папа говорил, мы заводим детей, а не котов. У них шесть детей было. И никогда ни собаки, ни кота. Ничего. Потому что на всех не хватит.
- Миш.
- Что.
- У твоего папы не хватало не на кота. У твоего папы не хватало на вас.
Миша опустил голову. У него защипало в глазах, и он потёр переносицу, чтобы Лера не заметила. Лера заметила, но сделала вид, что нет.
- У нас будет по-другому, — сказала она. — Мы сумеем.
- Мы пока даже договориться про собаку не смогли.
- Смогли. Ты же согласился.
- Я не согласился. Ты меня поставила перед фактом.
- Да. Один раз. Потому что было надо. Ты же сам не смог бы выбросить его в те кусты. Просто в этот момент нужно было принять решение. Это был вопрос жизни и... Дальше будем договариваться. Ты же мне верил.
Рич проснулся, зевнул, посмотрел на Мишу мутными глазами и пополз к нему через всю рубашку. Подполз. Ткнулся носом в ладонь.
- Ладно, - сказал Миша. – Классно, что ты всё решила и меня не послушала. Меня там на улице такой душной волной ответственности накрыло! Решил быть главой – всё за всех решить. Я бы с ума сошел сейчас, если бы мы его там оставили.
Ночью щенок спал у них в ногах. Лера тоже спала и чему-то улыбалась во сне. Миша лежал и думал. Он думал про папу, про маму, про Лёшу, который где-то за полторы тысячи километров до сих пор живёт один и не женится. Он думал, что надо будет ему позвонить. Рассказать про щенка. Про Леру. Про то, что, оказывается, можно по-другому.
Утром он встал первый, пошёл на кухню варить кофе. Наушники лежали там, где он их оставил вчера, на подоконнике. Рич спал на клетчатой рубашке, свернувшись калачиком.
Миша налил две чашки кофе. Посмотрел на щенка. Щенок во сне дёрнул лапой.
- Мы заводим детей, - сказал Миша тихо, пробуя фразу на вкус. - И котов. И собак. И кого захотим.
Рич приоткрыл один глаз, посмотрел на него и закрыл обратно.
Из спальни вышла Лера, заспанная, в его футболке.
- Ты чего бормочешь?
- Я папе звонить собираюсь.
- Сейчас?
- Нет. Потом. Когда пойму, что ему сказать.
Она подошла, взяла свою чашку, села на стол. Босая. Ноги болтались.
- Скажи, что у тебя теперь собака.
- Скажу. Обязательно.
- И что ты её ни с кем не делишь.
Миша засмеялся. Рич проснулся окончательно и смотрел на них с пола, склонив голову набок, как будто тоже пытался понять, что тут смешного.
На подоконнике лежали наушники. Просто лежали. Никто их не брал. И его с интересом разглядывал пес – его собственный шоколадно-ушастый пес, который его выбрал.
А у вас в семье можно было сказать «нет»? Если младший брат или сестра просили вашу вещь, а она была нужна вам самим – давали? И что чувствовали потом? Напишите, интересно, у кого как было.
И давайте знакомиться: вы из большой семьи или из маленькой? И если из большой – вы сбежали в свою тишину, как Миша и Лёша, или наоборот, воссоздали такую же шумную у себя? Напишите в комментариях – старший, средний, младший, единственный. Интересно посчитать, кого больше среди читателей.
приглашаю почитать другие истории и рассказы
https://dzen.ru/a/aegJNUxPtx4UtHIW