Алёна стояла в луже. Лужа была тёплая, пахла ржавчиной и чуть-чуть кошкой, хотя кошки у неё не было уже лет шесть. Сверху, с потолка, капало ровно и методично, как метроном у соседки-пианистки.
- Ну что вы стоите, - сказал Костя из ванной. - Снимайте тапки, намокнете.
Алёна сняла тапки. Почему-то от этой фразы у неё внутри что-то щёлкнуло. Тихо так, как щёлкает выключатель в коридоре, когда ищешь его в темноте и наконец нащупываешь.
Она двенадцать лет ждала, что однажды кто-нибудь скажет ей что-то правильное. Что-то из книжки. Что он давно её заметил, искал всю жизнь, что она не такая как все. А ей сказали: «снимите тапки».
И это почему-то оказалось лучше всего, что говорили до этого.
Алёне было тридцать семь. Она работала редактором в небольшом издательстве, которое переводило любовные романы с английского на русский, и знала наизусть пятьдесят два способа, как героиня встречает героя. В лифте. В библиотеке. В кафе, где он пролил её кофе. На свадьбе подруги. В самолёте, на соседнем кресле. В книжном, у одной и той же полки.
В её жизни ничего из этого не случалось. В лифте она встречала соседку с третьего этажа, которая каждый раз спрашивала, не выходит ли Алёна замуж. В библиотеку она давно не ходила, потому что работала с книгами и дома, и на работе. В кафе она не пила кофе, потому что от кофе болел желудок. А в самолёте рядом всегда садились мужчины, которые болтали по телефону до самого взлёта, а потом откидывались на спинку кресла и уходили в спящий режим, как киборги на подзарядку. Алёна уже различала храп по жанрам: свистящий, утробный, с переливами.
Но где-то внутри, в той самой комнате, где живёт всё то, что мы не показываем другим, Алёна всё ещё ждала.
Не то чтобы принца. Она была не дура. Она понимала, что белых коней в Москве не водится, и вообще белые лошади считаются неудачей для всадника, потому что грязнятся. Но чего-то она ждала. Какого-то подтверждения. Знака, что её жизнь, её крошечная однушка на Преображенке, её кактус на подоконнике, её подписка на стриминг и её привычка читать перед сном, всё это не зря. Что это не просто так, а ЕЁ тонкий душевный мир, который однажды заметит и оценит ОН. Тот самый. Который пока где-то задерживается по причине неясной, всенепременно таинственной, а может быть, даже романтической.
ОН и правда явился. Просто не оттуда, откуда Алёна его ждала, и не в той комплектации, о которой пишут в ее романтических книжках.
Костя жил над ней, и его протёк унитаз.
Точнее, протёк не унитаз, а какая-то муфта, про которую Алёна никогда в жизни не слышала и слышать не хотела. Вода пошла вниз, по стояку, через Алёнин потолок, а она испугалась, попыталась перекрыть воду, слишком резко дернула кран, и его сорвало. Если бы кто-то попросил ее повторить этот подвиг, они бы покрутила пальцем у виска – ну куда ей – слабой женщине?!
А здесь она стояла и с ужасом наблюдала целых 7 секунд, как из сорванного крана хлещет вода - на Алёнин палас, на журнальный столик, где лежала её Книга.
Книга была «Гордость и предубеждение». Зачитанная до такого состояния, что страницы на сгибе уже рассыпались в пыль. Мама подарила, когда Алёне было шестнадцать. С тех пор Алёна перечитывала её примерно раз в год, и каждый раз в другом месте плакала. Это, как она считала, был признак того, что она растёт.
Когда Костя спустился извиняться, у него в руках был разводной ключ и термос. Он был коренастый, небритый, в очках с одной погнутой дужкой. На футболке было написано «Динамо», но так стёрто, что от слова осталось «Ti amo». По-итальянски это «я тебя люблю». Костя итальянского не знал и знать не собирался, и вселенная подмигивала ему совершенно напрасно.
- Слушайте, – сказал он. - Я это, короче. Извиняюсь. Сейчас всё починю. Вы только не плачьте.
Алёна не плакала. Она стояла и смотрела на разбухшую книгу, и в голове у неё крутилась одна мысль: ну вот и всё.
Не в плохом смысле. В каком-то другом.
- Я не плачу, - сказала она. - Проходите.
Костя чинил три часа. За три часа Алёна узнала о нём следующее. Жена ушла семь лет назад, увела сына, живёт в Твери с новым мужем, сын звонит по воскресеньям и говорит «привет, пап, как дела? У меня все норм...», и этим разговор обычно заканчивается. Костя работает в ЖЭКе инженером, хотя по образованию он энергетик.
Любит рыбалку, но ездит редко, потому что не с кем. Готовит плохо, но научился варить борщ по рецепту мамы, которая умерла три года назад. Квартиру сверху он унаследовал от той самой мамы и поэтому никогда её не продаст, хотя район ему не нравится.
Где-то на втором часу, когда Костя лежал на спине под раковиной и что-то бубнил про прокладку, Алёна увидела его футболку под другим углом.
Складка легла иначе, и из «Динамо» проступило «Ti amo». Итальянский, певучий, с открытым «а». Двенадцать лет редактуры не проходят даром. Редактор в ней хмыкнул раньше женщины: вселенная, милая, ты серьёзно? Подмигиваешь? Вместо белого мустанга – белый унитаз? Интересное у тебя чувство юмора? Алёна отвернулась к чайнику, чтобы Костя не увидел, как она улыбается.
Алёна слушала и понимала, что ни в одном романе, который она редактировала за двенадцать лет, такой мужик не появлялся. В её книжках мужчины были сплошь банкиры, пилоты, археологи, в крайнем случае врачи. Иногда фермеры с широкими плечами и зелёными глазами. Никогда инженеры из ЖЭКа с погнутой дужкой очков.
И это почему-то вызвало облегчение. С ним не нужно изображать из себя принцессу, когда носишься по лужам с собственной квартире в мокрых тапках.
Как если бы ей всю жизнь задавали один и тот же вопрос, а она вдруг поняла, что отвечать на него не обязательно.
Когда он ушёл, она обнаружила термос. Стоял на кухне, между чайником и банкой с гречкой. Красный, старенький, с вмятиной сбоку.
Она позвонила ему вечером. Термос стоял на кухне, красный, с вмятиной, и выглядел как заговорщик. Где-то наверху ему подмигивала потёртая футболка. Алёна очень ясно услышала, как эти двое обсуждают её в третьем лице.
«Ну сколько можно быть такой мямлей? – горячилась футболка. – Я же ей буквально всё написала! Что ещё нужно? Чтобы он на балкон с розой в зубах и гитарой сиганул? Фу! Даже в самой пошлой графоманской писанине этого уже нет. К тому же у неё балкон застеклён. Куда ему прыгать?»
«Ты, подруга, сколько хочешь правильной складкой ей показывай, – ворчал термос. – Слабо ей. Наш Костян в её редакторский формат не укладывается. Он живой. И ни разу не «суровый геолог с обветренным лицом и пронзительно синими глазами».
Термос явно не был её фанатом. Он нагло бравировал вмятиной на боку в стиле «шрамы украшают настоящего мужчину».
Алёна потрясла головой. Ну вот, приехали. Я уже подслушиваю диалоги старой ветоши и мятых чайников. Пора, кажется, общаться с людьми.
Термос в её голове сердито крякнул: «Какой ещё чайник?! Эй, чего она обзывается?!»
Футболка яростно зашипела сверху: «Хамство какое! Я ей на итальянском в любви признаюсь, а она меня ветошью!..»
Алёна решительно взяла телефон.
- Слушайте, Константин, вы забыли.
- Ну, - сказал Костя. - Забыл, да. Я всегда его забываю. Это у меня, короче, особенность такая.
Они помолчали в трубку. Алёна вдруг поняла, что не знает, что говорить. В романах в таких случаях героиня говорила что-нибудь остроумное. У Алёны остроумного не было. У неё была только разбухшая книжка на столе и мокрое пятно на потолке, и одиннадцать переведённых романов за последний год, и кактус, который стойко переносил её заботу уже пятый год.
- Приходите завтра, - сказала она. - Заберёте.
- А можно, – сказал Костя, - я приду с борщом? А то я вчера сварил, а один не съем. Ну, не в том смысле. Просто если вы борщ любите.
Алёна борщ любила. Алёна борщ обожала, но никогда его не варила, потому что «для одного не варят», так говорила её мама тридцать лет подряд.
- Приходите, - сказала она.
И повесила трубку.
И постояла у плиты. И подумала, что ждать она, кажется, больше не будет. Не потому что дождалась. А потому что надоело стоять в этой позе. Рука устала.
Подруга Марина, когда Алёна ей позвонила, сказала:
- Подожди. Сантехник?
- Инженер.
- В ЖЭКе?
- Ну да.
- Алён. Алёна. Двадцать лет я тебе говорила. Двадцать лет. Ты мне отвечала, что у тебя критерии. У тебя были, - Марина перешла на шёпот, как будто боялась вспугнуть, – критерии.
- Он не вписывается ни в один критерий.
- Так это же прекрасно, – сказала Марина. - Прекрасно. Ты хоть понимаешь?
Алёна не понимала. Вернее, понимала, но не так, как Марина. Марина думала, что это история про то, как Алёна нашла любовь в неожиданном месте. А Алёна понимала, что это история про то, как она наконец разрешила себе перестать искать.
Это разные истории. И вторая, если честно, интереснее.
Через две недели Костя починил ей кран на кухне, повесил полку в коридоре и сказал, что кактус у неё медленно умирает, потому что она поливает его по расписанию, а кактусу расписание не нужно, ему нужно, чтобы забывали.
- Он как я, – сказал Костя. – Я тоже лучше, когда про меня забывают. Меньше напрягаюсь.
Алёна засмеялась. Впервые за долгое время, не как в кино, не элегантно, не запрокидывая голову. А нормально. С фырканьем.
Они стали парой как-то тихо, с мягкой улыбкой. Не сразу, не вдруг, и не под музыку. Просто в какой-то момент Костя перестал уходить к себе наверх, а Алёна перестала спрашивать его об этом. И они вместе ели борщ. И смотрели программу про рыбалку, которую Алёна не понимала, но ей нравилось, как Костя ругается на дурака-ведущего.
Мама, когда Алёна ей сказала, спросила:
- А он кто?
- Инженер.
- Какой инженер?
- Обычный.
Мама помолчала. Мама читала те же книжки, что и Алёна. Мама всю жизнь ждала, что её дочь выйдет замуж если не за принца, то хотя бы за кандидата наук. И вот теперь.
- Ну, - сказала мама. - А он хороший?
- Мам. Он нормальный. Знаешь, – Алёна вдруг улыбнулась, – он не отличает супрематизм от футуризма. И его бесит Кафка.
Мама помолчала. Алёна уже приготовилась к лекции про кандидатов наук. Но мама вдруг выдохнула – облегчённо, как после долгой задержки дыхания:
- Ну значит, он точно нормальный. Надеюсь, ты его переделывать не станешь?
Это было, наверное, самое честное слово, которое Алёна произнесла за последние десять лет. Не хороший, не замечательный, не тот самый. Нормальный. Со своими трещинами, со своим борщом, со своим «ну, короче», с сыном, который говорит «привет, па», с погнутой дужкой очков.
Нормальный, как жизнь. Которая тоже, если присмотреться, нормальная. Не ванильная. Не кино. Но и не страшная.
Просто своя.
Томик «Гордость и предубеждение» Алёна высушила феном, страницы всё равно остались волнистыми, и буквы кое-где расплылись. Она поставила его на полку. Теперь, когда брала книгу в руки, страницы пахли сыростью и немножко Костей, который пах металлом и хозяйственным мылом, потому что у него ванной всегда стоит это мыло, он моет им руки после работы. Алёнино парфюмированное следы его трудовых подвигов не берет.
Она иногда открывает «Гордость и предубеждение» на случайной странице. Читает пару абзацев. Улыбается и закрывает.
Мистер Дарси остался в книжке. А Алёна ушла жить.
За этот год она научилась отличать мормышку от воблера. Освоилась в отделах мужской одежды и выяснила, что мужские носки – как капризные питомцы: стоит их спустить с ног, как они тут же начинают жить своей жизнью, обожают прятаться. И половина из них – социофобы: терпеть не могут жить в паре.
Она снова села на велосипед, хотя в первый раз чуть не упала прямо у подъезда. Но Костя был рядом – подхватил ее крепко и нежно на глазах у соседки с третьего этажа, которая вдруг перестала спрашивать, не выходит ли Алёна замуж. А на днях при встрече осмотрела фигуру Алены придирчиво, задержалась на животе и... хитро подмигнула.
За это Алена коварно затащила Костю на выставку Карла Брюллова, и они потом три вечера спорили, кто круче – великий Карл или Костин любимый Репин. Кактус слушал и помалкивал. Он подружился с ворчливым термосом, и оба они почему-то были уверены, что скоро у этих двоих появится кто-то очень важный и перетянет на себя всё время, заботы и нерастраченную любовь
А у вас были «критерии»? Признайтесь честно – список, с которым вы мысленно сверяли каждого кандидата? И нашёлся тот, кто совпал, или вам тоже попался свой Костя с погнутой дужкой?
И ещё: у вас внутри живёт такая Алёна, которая всё ещё ждёт «того самого»? Вы с ней договорились – или она там тихо бунтует?
Пишите в комментариях – я читаю все. И подписывайтесь: у меня впереди ещё много таких историй. И даже немного о принцах))
Приглашаю почитать и другие истории и рассказы