Абонемент я покупала в подарок мужу на годовщину. Двадцать пятую, серебряную. А плавал по нему через три месяца совсем другой человек. И с нашего счёта уплыли двести пятьдесят тысяч.
Вот так коротко можно рассказать всю историю. Но коротко не получится, потому что в таких историях главное, как именно оно получилось. Как рассудительная женщина сорока семи лет, библиотекарь, с мужем, двумя детьми, ипотекой и десятком историй о доверчивых дурочках в анамнезе, села и отдала чужому человеку деньги, которые копились на ремонт ванной два года. Легко. Добровольно. С улыбкой и наилучшими пожеланиями.
И ведь ничто не предвещало...
В мае я зашла в новый фитнес-центр на нашей улице – такой стильный, современный: лофт-стекло-металл. Я только на минуточку – так, посмотреть. «Посмотреть» у меня всегда получается плохо: выхожу всегда с чем-нибудь – что не «только посмотреть».
В тот раз вышла с абонементом «пара». Восемнадцать тысяч за год на двоих в тренажерный зал, групповые занятия, бассейн и сауну – «очень редкое предложение – акция буквально на пару дней. Я сама такой же купила для родителей», - доверительно пела бодрым жаворонком подтянутая, излучающая энергию девушка-менеджер.
Нужно признаться – я недолго сопротивлялась. Глядя на красивых, мускулистых, улыбчивых людей рядом, уровень критичности засунула куда-то подальше... Захотела приобщиться...
«пора начинать новую жизнь»,
«я этого достойна»,
«пора позаботиться о себе»,
«новый этап в отношениях с мужем на пороге новых 25 лет супружеской жизни», и всё такое...
Я уже представляла, как мы с Пашей будем плавать по субботам, а потом пить чай в кафе на втором этаже. А может наконец и йогу попробую, нет, лучше пилатес...
Да и муж может втянется, а то вон единственный любимый тренажер с подушками вместо гантелек уже скоро до пола продавится. Так он жалобно скрипит под ним по ночам. Представляла так ярко, что пока шла домой, уже купила в кафе мысленно четыре чашки чая. И новый купальник с леггинсами, и плавательные шапочки – парные. Такие классные - две половинки арбуза.
Паша, когда я ему торжественно вручила голубенькую карточку, посмотрел на неё, как на письмо из ГИБДД о новом штрафе, который он почему-то просрочил.
- Хорошо, – пауза, покачивание головой, взгляд - настороженный, улыбка кривенькая.
Весь его вид молча транслировал: «Что это с ней?! Чего начинает? Нормально же жили»
Но вслух выдохнул только
- Сходим.
- Паш, это подарок. На годовщину.
- Вижу. Спасибо, Тань. Сходим.
Мужчины... Двадцать пять лет вместе, а всё не привыкну. Поговорить тянет.
Сходили мы в первый раз в субботу. Паша проплавал сорок минут, вылез из воды красный, сказал, что хлорка ему не идёт, и всю неделю потом жаловался на сухую кожу и красные глаза.
Во вторую субботу у него случился ремонт на даче. В третью – самый решающий футбол с мужиками. В четвёртую он посмотрел на меня тем самым взглядом, обреченного на муки бедолаги, который бывает, наверное, только у мужа, когда он хочет сбежать и затаиться от беспощадной заботы любящей жены в какой-нибудь норке, вроде гаража с такими же – неанонимными автоголиками, которые заменяют мужчине психотерапевтов, коучей, ретриты и все, чем тешатся наши нежные зумеры.
Паша уже, вздыхая побрел собирать «бассейную сумку», но я не могла больше видеть эту ходячую печаль, сдалась:
– Ладно. Буду ходить одна.
Одна так одна. Хожу, плаваю, мне нравится. Во вторник и пятницу, после работы. В голове тишина, в ушах вода, в организме сплошная польза. Ради одного этого уже стоило купить абонемент. Говорила я себе.
А потом в раздевалке появился Валерий Леонидович. То есть сначала появился просто высокий подтянутый мужчина с благородной сединой, в плавках и модных очках для плавания.
Он плавал в бассейне рядом со мной по соседней дорожке и у него получалось плыть красиво. Кроль, брасс, баттерфляй. Я смотрю и думаю: ну вот, человек в форме, просто дельфин на выгуле. А я плыву саженками, как деревенский пёс - плюх-бултых.
- Вы мощно гребёте, – сказал он в коридоре раздевалки, когда мы случайно вышли в одно время. – Как бобр.
Я засмеялась. Я же понимаю, что это не комплимент. И одновременно как бы комплимент. С мужчинами ведь как: если они тебя заметили, значит, ты ещё такая - ничего себе. В сорок семь лет это вдруг стало иметь какое-то значение.
- Бобры трудолюбивые, – сказала я. – И полезные.
- И симпатичные. - Он смотрел прямо, улыбался искренне и как-то... очень мило. Хотелось верить этой улыбке и не хотелось убегать. Видимо, так это и работает.
Валерий, – представился он. – Леонидович, если угодно официально. Плаваю тут через день. Если хотите, могу показать, как руку ставить.
Я кивнула. Почему-то кивнула. Хотя руку ставить не планировала. Меня мой бобрино-щенячий стиль очень даже устраивал. Но вот так вот, почему-то кивнула. А надо было боднуть. А лучше лягнуть.
С этого кивка всё и началось.
Сначала он показал мне, как ставить руки в воде. Потом - как делать поворот. Потом мы вышли из центра одновременно, и он спросил:
- Чай или кофе?
Кофе, конечно. И апельсиновый сок - люблю с детства. Ну надо же – и в кофе он разбирался не хуже, чем в технике баттерфляя.
В кафе неподалеку варили очень приличный капучино. Зашли один раз. Потом ещё, потом в четвёртый. Валерий Леонидович был вдовец, инженер на пенсии, жил один, ездил на старенькой «тойоте» и рассказывал истории про то, как в девяностых работал в Норильске, а потом строил бизнес, не без успеха и не без приключений. Истории были длинные, с деталями, и я слушала.
«Смотри-ка, думала я, как интересно живут люди. А мой-то сидит на диване и смотрит футбол. Или в гараже с себе подобными старые железки с сотый раз перебирает».
Дома про бассейн я рассказывала честно: плавала, вышла, зашла в кафе. Про Валерия Леонидовича не рассказывала. Потому что, а что тут рассказывать. Мы же просто кофе пьём. Если бы было что-то, что не просто, я бы, конечно, сказала.
Если бы было.
Я сейчас пишу это и думаю: а ведь я себя неглупой считала, и не только я. Библиотекарь двадцать лет, кандидатская начатая и брошенная, читала всё - от Чехова до Минаева.
И всё это – пустой набор ненужных опций, который никак не помог.
Как же так вышло, что я не увидела простейшей схемы, которая в любом сериале разложена по полочкам.
Ну вот так вышло.
В августе у Валерия Леонидовича заболела мама. Восемьдесят два года, перелом шейки бедра, срочная операция в платной клинике, а у него как раз деньги все в каком-то депозите до ноября. Двести пятьдесят тысяч на три месяца. Вернёт с процентами. Может показать справку из клиники и дать расписку.
- Показывать справку не надо. Ну какие расписки?! Вы меня обидеть хотите. Я же вижу человека.
Я сняла деньги с нашего общего счёта. Того самого, где копилось на ванную. Паше сказала, что перевела маме своей на дачу, мама болеет, а забор починить надо. Мама у меня и правда жила на даче, и правда там что-то чинилось, так что враньё мое легло на правдоподобную подложку. Самое опасное враньё, как потом выяснилось.
Отдала я ему деньги в том же кафе. Не в конверте даже, а просто переводом с карты.
Он смотрел на меня такими преданными, такими восхищенными, такими честными глазами, что я окончательно поплыла – ну правда: какие могут быть расписки, когда человек ТАК смотрит и такие слова говорит!
Валерий Леонидович обхватил мои ладони и растроганно провозгласил:
- Танечка, вы меня просто спасли! Я ваш должник вовеки! - и глаза у него были такие благодарные, такие искренние, что я чуть не прослезилась от собственного великодушия.
Через три недели я пришла в бассейн и не увидела его. И во вторую пятницу не увидела. И в следующий вторник. Телефон не отвечал. Сначала просто молчал, потом гудел в никуда. Потом его выключили совсем.
Я сидела в раздевалке на лавке, мокрая, с полотенцем на плечах, и смотрела на голубенькую абонементную карточку «пара». Вторая половинка этого «пара» уплыла вместе с нашей новой ванной под парусом из 250 тысяч наших «кровно заработанных», и больше не вернётся. Это я поняла как-то вдруг – очень ясно и отчетливо, как только в голове щёлкнуло.
Домой я шла пешком сорок минут, хотя обычно ехала на троллейбусе. Не потому, что люблю гулять под дождем. Просто не могла войти в дом.
Вошла всё-таки. Паша сидел на кухне, разбирал гречку. Такое у него занятие из его деревенского детства: разбирать гречку. Высыпает на стол, ищет камушки. Медитативное такое дело. И полезное. Я села напротив.
- Паш.
- М-м-м.
- Я сделала что-то очень-очень плохое.
Он поднял глаза. Отложил гречку.
Я рассказала ему всё. Без украшений, без оправданий. Про Валерия Леонидовича, про кафе, про маму с её шейкой бедра, про двести пятьдесят тысяч, про то, что соврала насчёт забора. Говорила минут двадцать, наверное. Он не перебивал ни разу.
Когда я закончила, он молчал ещё минуты три. Я за эти три минуты успела умереть и воскреснуть, и снова умереть.
- В полицию, - сказал он наконец. - Завтра.
- Паш.
- Завтра пойдём, напишем заявление. А сегодня справку из бассейна возьмёшь, там камеры.
- Ты... не злишься?
Он посмотрел на меня долго-долго. И сказал фразу, которую я потом вспоминала ещё месяцев восемь.
- Тань, я на тебя не злюсь. Я на себя злюсь, что ты к нему в кафе ходила, а я на диване лежал.
Вот это было больнее всего. Лучше бы он накричал.
В полицию мы пошли. Заявление написали. Нашли Валерия Леонидовича, конечно, через полгода. Он был никакой не Валерий, и не инженер, и не вдовец. Он был Александр, фамилию называть не буду, потому что не хочу, чтоб его адвокаты меня претензиями забросали. Женат, дети, работает на такого рода дам в районах, где открываются новые фитнес-центры - статус кандидата в мастера спорта по плаванию, заработанный в юности, таким вот образом пригодился.
У него была папка из восьми таких историй – полное досье на очарованных им женщин с описанием, что и сколько отдала ему каждая.
И я там шла под номером пять. Двести пятьдесят тысяч, не самая большая его добыча. И не самая маленькая.
Деньги мне не вернули. Суд идёт медленно, ответчик в СИЗО, адвокат его знает, как затянуть дело. Может, вернут когда-нибудь. Может, нет.
Главное, что вернулось не до конца, так это мы с Пашей.
Нет, мы вместе. Мы живём, едим борщ, смотрим вечером сериалы, ездим к его маме в деревню, к моей на дачу. Всё как было.
Но порой, когда он уходит в гараж к своей машине и друзьям, а я остаюсь дома одна, ловлю себя на том, что поправляю воротник его старой рубашки, висящей на стойке у шкафа. Поправляю так, будто он в ней, здесь, рядом.
Но его рядом нет. Всё чаще. И я стою и поправляю этот пустой воротник, и понимаю, что есть вещи, которые нельзя исправить за все эти тысячи рублей. Даже если их вернут.
Абонемент в бассейн я так и не использовала. Два месяца осталось до конца срока. Паша недавно сказал:
- Слушай, может, продай его кому-нибудь. Или просто оставь - подари. Не мучай себя.
- Не мучаю, – сказала я.
Соврала, конечно. Мучаю. И себя, и его. Но почему-то продолжала отбывать наказание.
В итоге отдала этот абонемент племяннику подруги, которого знать не знала. Он доволен.
Потому что это был подарок на годовщину. На двадцать пять лет совместной жизни. Получился экзамен на весь остаток пути, который я, честно говоря, не сдала.
А в вашей жизни бывали случаи, когда хотелось поверить не тому человеку?
Почему мы так легко верим малознакомым людям и храним секреты от близких - тех, кому нужно бы в первую очередь доверять
Поделитесь вашим мнением в комментариях, они очень ценны для автора, и помогут лучше понять, какие истории будут вам интересны
Буду рада, если вы прочитаете и другие рассказы. В них разные герои, события, финалы, но все они поиске счастья