Татьяна Игоревна узнала о завещании в пятницу вечером, а уже в субботу утром твёрдо знала три вещи: нотариус Коровин жулик, сын был идиот, и что она никому ничего не отдаст.
Ресторан назывался «Причал». Борис придумал название сам, ещё когда они только женились и денег не было совсем, только идея и участок в аренду на двадцать лет. Татьяна Игоревна тогда смеялась: «какой причал, Боренька? Мы в ста километрах от любой воды». Борис отвечал: зато люди будут приходить и чувствовать, что добрались. Причалили. Муж умел так говорить. Убедительно и немного торжественно, как будто цитировал Карамзина.
Бориса не стало восемь лет назад. Ресторан остался.
Сначала им управлял Сергей. Она старалась не вмешиваться, честно старалась, целых три месяца. Потом пришла посмотреть, как дела, увидела, что поставщик рыбы менялся уже дважды и оба раза невыгодно, что администратор хамит гостям и считает это фирменным стилем, и что Сергей в обед пьёт пиво в подсобке и называет это рабочим перерывом. Татьяна Игоревна сняла пальто, повесила на крючок в её кабинете, который Сергей имел наивную смелость называть своим, и начала звонить поставщикам.
Сын не возражал. Сергей вообще редко возражал. Он был мягким человеком, добрым, немного потерянным, и пил он не со зла, а потому что иначе не умел справляться с тем, что жизнь оказалась не такой как он думал. Татьяна Игоревна его любила. Но ресторан любила иначе. Основательнее. Это была ее крепость, ее сила.
Когда три месяца назад Сергей погиб, она плакала два дня. Потом встала, умылась и поехала в «Причал» проверить как прошли выходные. Счёт показал, что хорошо. Она выпила кофе и поехала домой – всё успеется.
А в пятницу зачитали завещание.
Артёму. Он отдал всё Артёму. Девятнадцатилетнему мальчику, который увлекается роботами и сноубордом и понятия не имеет, как договариваться с санэпидемстанцией, пожаркой и поставщиками!
Татьяна Игоревна сидела у нотариуса Коровина и смотрела на его галстук в мелкую клетку. Галстук был некрасивый. Коровин читал монотонно, как будто перечислял продукты в списке. Она слышала слова, но смысл доходил с опозданием, как будто сигнал шёл издалека. «Причал». Артёму Сергеевичу. Полное владение. Она теребила кольцо на правой руке, крутила его по кругу, снова и снова, и думала: Серёжа, ну зачем? За что??
Артём сидел рядом и молчал. На его рюкзаке тихо позвякивали две маленькие металлические головоломки. Коровин покосился на них. Артём не заметил.
После нотариуса они шли к машине, и Артём сказал:
– Бабуль, я не хочу ресторан.
– Знаю.
– Нет, ты не понимаешь. Я правда не хочу. Мне это неинтересно.
Татьяна Игоревна открыла машину, села, подождала пока он устроится на пассажирском.
– Артём. Я тоже много чего не понимаю. Но завещание – это воля отца. Отец оставил тебе дело. Это не про интерес. Это про ответственность.
Артём смотрел в окно. Головоломка в кармане куртки чуть звякнула, когда он переложил руку.
– Ладно, – сказал он.
Она тронула машину. За окном был серый ноябрь, мокрый асфальт, ожидание трудной зимы. Она смотрела на красный огонек светофора и думала про Диму.
Дима позвонил сам. Это было неожиданно.
Она не видела его лет восемь, наверное. Или семь. После того как Борис умер, Дима приходил на похороны, стоял в стороне, не подошёл. Она тогда решила, что так даже лучше. Дима всегда был осколком чужой жизни в их семье. Бориного первого брака, первой жены, которая ушла, когда Диме было семь и которая, по общему мнению, была права что ушла. Дима рос колючим и злым на весь мир, дрался в школе, грубил учителям, в четырнадцать украл у отца деньги и потратил их на что-то, о чём Борис никогда не рассказывал. Татьяна Игоревна терпела его из уважения к Борису. Не больше.
Потом родился Сергей, и Дима стал просто фоном. Борис, конечно, пытался, звал его на праздники, помогал с работой дважды или трижды. Но Дима умел отталкивать людей с редкостным талантом.
Когда она услышала его голос в трубке, первая мысль была: денег просит.
– Татьяна Игоревна, – сказал он. – Мне нужно поговорить. По поводу Артёма.
Они встретились в кафе недалеко от метро, не в «Причале», она специально выбрала нейтральную территорию. Дима пришёл в потрёпанной тёмной куртке, постаревший, с сединой на висках. Потёр переносицу, поздоровался, сел.
– Я слышал про завещание, – сказал он.
– Откуда.
– Город маленький.
Татьяна Игоревна взяла чашку. Кофе был горячий, она обожгла губу и поставила обратно.
– Дима. Ты приехал на похороны Серёжи.
– Да.
– Зачем.
Он помолчал. Потёр переносицу снова.
– Он был мой брат.
Она не ответила. За окном кафе шёл дождь, мелкий и нудный, прохожие торопились с зонтами. Она смотрела на них и думала: Ты серьезно? Брат? Девять лет не появлялся, а теперь брат. Скажи еще: «родные люди».
– Артём скоро встретится с Ритой, – сказал Дима. – Она написала ему.
Что-то холодное прошло по спине. Татьяна Игоревна поставила чашку ровно, по центру блюдца.
– Откуда ты знаешь.
– Она мне тоже написала.
Она смотрела на него. Дима смотрел в стол, потом поднял глаза.
– Татьяна Игоревна. Она хочет встретиться с сыном. Имеет право.
– Нормально, – повторила она тихо. Голос вышел ровный, она проследила за этим. – Она бросила его в десять лет и девять лет не появлялась. Имела право??
– Она не бросала.
– Исчезла, свалила... как еще это назвать?.
– Нет, послушайте. Она не...
– Дима, – сказала она чуть громче, и он замолчал. Старая привычка: говорить так, чтобы не нужно было повторять. – Я знаю, что она тебе наговорила. Рита умеет говорить. Красиво, убедительно. Но я там была, понимаешь? Я видела, что происходило. И я не позволю ей снова войти в жизнь Артёма и наделать то же, что она уже наделала.
Дима молчал. Потёр переносицу. Потом сказал медленно, но потом перестал подбирать слова:
– А вы уверены, что помните правильно? Вы убедили себя в том, что видели. И еще хуже: убедили в этом отца.
Это было дерзко. По-старому, как в те годы, когда ей и Борису приходилось вытаскивать этого мальчишку из неприятностей, и получать в ответ наглое «я вас не просил». Татьяна Игоревна почувствовала что-то похожее на злость, короткое и горячее.
Она достала конверт. Положила на стол между ними.
– Здесь хватит на много месяцев. Бери и делай то, что я скажу, – она перешла почему-то не шепот. – Встреча состоится у меня дома. В воскресенье. Артём будет там. Ты придёшь, скажешь ему то, что было на самом деле. Что у вас с Ритой была связь. Что ты сожалеешь. Что она сама тебя... в общем, ты умный, придумаешь слова.
Дима смотрел на конверт. Долго. Потёр переносицу. Взял.
Татьяна Игоревна выдохнула, взяла кофе. Он успел немного остыть.
– В воскресенье, – повторила она. – В три часа.
Дима кивнул. Но на неё не посмотрел. Она заметила, но какая разница! Главное сделано.
На кладбище Рита не планировала никаких неожиданностей.
Артём стоял у могилы тихо, руки в карманах. Головоломки не звякали, он не шевелился. Татьяна Игоревна стояла рядом, чуть сзади, и смотрела на его профиль. Серёжин нос. Серёжины плечи. Господи, как он вырос.
Риту она заметила раньше, чем та подошла.
Тёмное пальто, прямая спина, быстрый шаг. Постарела, конечно. Но всё равно та же, та же уверенная походка человека, который считает, что имеет право. Татьяна Игоревна почувствовала, как что-то сжалось где-то в районе грудины, короткое и злое.
Артём обернулся на хруст снега.
Они смотрели друг на друга секунду, две, три. Рита остановилась в нескольких шагах. Что-то на её лице дрогнуло, но она не заплакала. Просто смотрела на сына.
– Артём, – сказала она.
Татьяна Игоревна взяла внука под руку. Крепче чем нужно.
– Нам пора, – сказала она.
– Бабуль...
– Артём. Нам пора.
Он пошёл с ней. Она чувствовала, как он оглядывается, чувствовала это спиной, но не останавливалась. Хруст снега под ногами. Ещё несколько шагов. До машины.
Рита не окликнула их. Это было хуже, чем если бы закричала.
В воскресенье Дима пришёл без десяти три, трезвый, в той же куртке. Артём открыл ему дверь, они неловко обнялись, Татьяна Игоревна вышла из кухни с чаем. Всё шло правильно.
Они сидели за столом. Татьяна Игоревна разлила чай, поставила печенье, которое Артём любил с детства, и ждала.
Дима крутил чашку в руках. Потёр переносицу. Начал говорить:
– Артём. Я хочу рассказать тебе кое-что про твою маму.
Вот. Хорошо. Татьяна Игоревна слегка расправила плечи.
– Я хочу рассказать, – продолжил Дима, и голос у него стал другим, тише и тяжелее, – что она была единственным человеком, который помог мне, когда мне было совсем плохо.
Тишина.
Артём поднял глаза. Татьяна Игоревна медленно поставила свою чашку.
– Дима, – сказала она.
Но Дима уже говорил. Говорил про дешёвый отель у метро. Три месяца после того, как его попросили из квартиры. Про то как все были заняты: Артём шёл в первый класс, первый турнир, ресторан. Про то, как Рита приходила с едой в контейнерах, забирала вещи в стирку, просто сидела и разговаривала. По-человечески. Не потому, что должна была.
Артём слушал не шевелясь.
– А потом, – сказал Дима. Достал телефон, нашёл что-то, положил перед Артёмом. – Вот эта фотография. Ты её видел?
Артём смотрел на экран. Татьяна Игоревна не смотрела. Она знала, что там.
– Это зима, – сказал Дима. – Она поскользнулась у входа в отель. Упала на руки, ободрала ладони. Я её подхватил. Помог встать. Дышал ей на руки чтобы отогреть. Мы смеялись, потому что это было нелепо. Вот и всё что там было. Больше ничего.
– Это неправда, – сказала Татьяна Игоревна. Голос вышел ровным. Она проследила за этим.
Дима посмотрел на неё. Первый раз за весь разговор, прямо, без привычного взгляда в сторону.
– Татьяна Игоревна. Вы там не были.
– Я видела фотографии.
– Вы видели то, что хотели увидеть. Откуда вообще взялись эти фотографии? Оплатили шпиона? За деньги всё можно? Только не со мной.
Дима достал из кармана конверт - протянул племяннику.
Твоя бабушка хорошо разбирается в ресторанном деле, возьми ее управляющей. Но она совсем не разбирается в людях. Возьми. Она думала, что я продаюсь. Ошибка.
Артём сидел тихо. Он взял головоломку из кармана и держал в руках, не крутил, просто держал. Смотрела на конверт. морщился, словно от боли. Татьяна Игоревна посмотрела на него.
– Артём, – сказала она мягче. – Ты же понимаешь. У Димы были причины. Он всегда завидовал вашей семье. Деду, ресторану. Тебе. Это старая история.
Артём смотрел на головоломку.
– Поедем на дачу. Там уютно и спокойно сейчас, – сказала она. – Ты устал. Это всё тяжело.
Пауза. Долгая.
– Ладно, – сказал Артём.
Он встал. Попрощался с Димой коротко, не глядя. Они уехали. Татьяна Игоревна всю дорогу говорила о чём-то, о ресторане, о том, что надо разобраться с документами, о том, что Коровин прислал бумаги, которые нужно подписать. Артём смотрел в окно и изредка кивал. Головоломка в его кулаке не звякала.
Рита позвонила в дверь в среду вечером.
Татьяна Игоревна открыла и секунду смотрела на неё молча. Рита была в куртке, без сумки, и держала в руках большой альбом в тёмной обложке. Молча прошла мимо неё в прихожую.
– Вы не можете просто...
– Артём дома? – спросила Рита.
Артём вышел из своей комнаты на голоса. Увидел мать. Застыл в дверях.
Рита прошла в комнату, села за стол и положила перед собой альбом. Открыла.
– Иди сюда, – сказала она Артёму.
Артём медленно подошёл, сел.
Татьяна Игоревна осталась стоять у стены, сжав пальцы на спинке стула.
Фотографии были напечатанные, настоящие, плотные. Артём идёт в школу, синий рюкзак, первый класс. Артём на лыжной трассе, шлем с полосой, разворот на склоне. Артём с приятелями у кинотеатра, смеётся, запрокинув голову. Артём с какой-то девушкой на качелях вечером, оба смотрят куда-то в сторону.
Рита листала медленно, не говорила ничего.
Артём смотрел на фотографии. Потом поднял руку и провёл пальцем по одной из них, той, где он смеётся у кинотеатра. Просто провёл. Тихо.
– Это ты снимала? – спросил он.
– Да.
– Девять лет.
– Да.
Он закрыл альбом. Открыл снова. Посмотрел ещё раз на фотографию с качелями.
– Ты была там, – сказал он. - Не вопрос.
– За углом, – сказала Рита. – Я не подходила. Отец увидел меня однажды, сказал, что увезёт тебя. Я не знала, блефует или нет. И у меня ничего не было с твоим дядей. Ему просто было плохо. Я не понимала, почему всем всё равно. Я всегда любила твоего отца.
Артём молчал долго. Потом посмотрел на бабушку.
Татьяна Игоревна стояла у стены и чувствовала этот взгляд. Что-то в нём было новое. Не злость, нет. Хуже: вопрос. Настоящий, без готового ответа.
Она выпустила спинку стула.
– Артём, – начала она. – Ты должен понять. Я делала всё ради тебя. Ради ресторана, ради будущего... Ты мой внук. Единственный, что мне дорого.
- Не ваш. Сергей – не его отец. Вам так нравилось настраивать Сергея против меня, хотели власти над ним. Изводили нас своими претензиями. Невыносимо. Мы поссорились. Вот тогда – единственный раз я была не с Сергеем. Артем не его сын.
Татьяна Игоревна почувствовала, как земля уходит, становится вязкой, как стены качаются... Неудержимая волна злости захлестнула её беспощадно.
- Ах, ты!.. ты! Подлая, наглая! Как ты посмела прийти сюда?! Убирайся вон! И этого – подкидыша забери! Мерзкий приемыш! Я тебя растила, как родного, а ты – просто сын этой гадины! Ничего не получите! Я оспорю завещание! Ресторан не получите! Вооон!
Артём не шевелился. Только головоломка в кармане тихо звякнула, он сжал её рукой.
– Вон отсюда, – сказала Татьяна Игоревна. Голос поднялся сам, она его не сдерживала, не хотела сдерживать. – Оба. Вон. Это мой ресторан, моя семья, вы тут никто! Убирайтесь!
Рита взяла альбом. Посмотрела на Татьяну Игоревну спокойно, без злости, что было хуже всего. Потом повернулась к сыну.
– Пойдём, – сказала она.
Артём встал. Надел куртку. Рюкзак взял с пола, металлические головоломки качнулись и звякнули.
Он посмотрел на бабушку. Татьяна Игоревна ждала чего-то, слов, возражений, чего угодно. Но он просто смотрел, секунду, две. Потом вышел вслед за матерью.
Дверь закрылась тихо. Не хлопнула.
Татьяна Игоревна стояла посреди комнаты. На столе остался чай, который она ставила и который никто не пил. Она подошла, взяла чашку Артёма. Холодная. Отнесла на кухню, поставила в раковину, открыла кран. Долго мыла. Потом ещё раз. Краник капал.
ДНК-экспертиза делалась десять дней.
Она нашла волосы на его расчёске, которую он забыл, и ещё что-то, что подходило по инструкции с сайта лаборатории. Отвезла сама, заплатила за срочность. Десять дней она ходила в ресторан, проверяла поставщиков, подписывала документы у Коровина, разговаривала с персоналом. Всё шло правильно. Или так казалось.
На десятый день пришёл результат на почту.
Она прочитала его три раза. Потом закрыла ноутбук. Потом открыла снова. Совпадение 99,9%
Артём был её внуком. Полностью. Без сомнений.
Рита не изменяла. Те фотографии, сделанные нанятым детективом, были просто снегом и смехом и ободранными ладонями. , девять лет Артём рос без матери, потому что она, Татьяна Игоревна, увидела то, что хотела увидеть, и сделала из этого оружие.
Она взяла телефон. Нашла контакт: Артём. Долго смотрела на экран. Положила телефон. Встала, надела пальто, взяла сумку.
Адрес Риты она знала. Всегда знала.
Рита открыла дверь в домашнем свитере, без брони, без пальто, просто человек у себя дома. Посмотрела на Татьяну Игоревну, помолчала секунду.
Отступила, пропуская внутрь.
Они сидели на кухне. Рита поставила чайник, не спросила хочет ли гостья чаю. Просто поставила. Татьяна Игоревна держала руки на коленях, неподвижно. Не теребила кольцо.
– Экспертиза, – сказала она.
– Я знаю, – ответила Рита.
– Зачем, – сказала она. – Когда она там сидела у меня в комнате. Зачем ты сказала, что он не родной. Ты знала, что это неправда.
Рита разлила чай. Поставила кружку перед ней.
– Потому что я хотела, чтобы Артём увидел тебя. Настоящую. Сам, без моих объяснений.
Татьяна Игоревна смотрела на кружку.
– Ты могла просто рассказать ему правду.
– Я пыталась, – сказала Рита без злости, ровно. – С Серёжей я пыталась семь лет. Ты всегда была рядом, всегда находила способ. То ресторан, то Артём, то что-то срочное. Он любил тебя и не умел тебе возражать. Артём такой же. Он должен был увидеть сам, что происходит, когда ты теряешь контроль. Что на самом деле для дорого. Без моих слов.
Молчание. За стеной у соседей бормотал телевизор.
– Я не хотела причинять тебе вред, – сказала Рита. – Я хотела вернуть сына. Любыми средствами. Ты это поймёшь.
Татьяна Игоревна подняла кружку. Чай был горячий, она не обожглась, просто держала в руках.
– Борис умер с мыслью что вы предали его, – сказала она тихо.
Рита не отвела взгляд.
– Да. Это больно. Тебе с этим жить.
Татьяна Игоревна поставила кружку. Встала. Взяла пальто.
– Артём, – начала она. И остановилась. И больше ничего не сказала.
- Он вступит в права наследства и дальше примет решение, что делать с этим рестораном. Пока он твой.
Рита не встала её провожать. Татьяна Игоревна вышла сама, закрыла дверь аккуратно. На лестнице она остановилась. Подъезд был тихий, пахло чужим жильём и немного краской от недавнего ремонта. Она стояла и смотрела на перила.
"Ресторан еще работает. Нужно проверить склад и поставку на завтра..."
Как вы думаете, дорогие читатели, поняла ли она, что бывают вещи важнее ресторана?