Перед ним снова бескрайнее поле. Людей рядом нет. Палатка пуста.
– Ааа! – ещё не оправившись от пережитого в бане, Серый затравленно озирается.
– Чего разорался? – Хорёк выходит из-за палатки, подтягивая штаны. – Тебя, сказали, тут пока что оставить.
– То есть как это? Почему тут?
– Повреждений нет. Порешали так, что само сейчас рассосётся, от нервов, вроде как, оно у тебя.
– Я тебе сейчас покажу нервы, – Серый пытается встать, но безуспешно, он только перекатывается на бок. – Я тебе, сука, сейчас…
– Да обожди ты, Петров. Я тут, поверь, не при чём. Это врач тот сказал. Мне без разницы.
– А где он сам-то, врач твой?
– Тоже умчал. Вместе со всеми. А меня здесь с тобой пока что. Присмотреть вроде как.
Запыхавшись от неудачных попыток подняться, Серый откидывается на край палатки:
– Вода есть?
– Не знаю, – Хорёк засовывает в палатку свой пронырливый клюв. – Неа. Пусто, всё утащили.
– Чёрте что, – отплёвывается Серый. – Помоги встать.
– Это зачем?
– Тащи меня, куда они там пошли.
– Никуда не пошли. Говорю же, забрали всех, кроме нас.
– Ну так кончай тупить! Пошли, я тебе сказал, туда, где заберут нас с тобой тоже, – он взмахивает рукой, показывая вокруг. – Или ты предлагаешь мне тут жить оставаться?
– В том-то и дело, – тихо бормочет Хорёк.
– Чё? Не понимаю, чё ты там мямлишь.
– В том-то и дело, – вскидывается Хорёк, – что жить. Или тебе туда, – кивает он в сторону фронта, – поскорее приспичило?! Скажи спасибо, что тут сидишь. Ты пока во сне слюни пускал, всех наших смело. Я пытался связаться.
Серый молчит. Вспомнились Костя и Цыга. Хочется представить их как-нибудь по-живому: какими он знал их на зоне, вспомнить бы хоть весёлое что. Но они просто ковыляют в хвосте колонны за лысый холм, чтобы, не обернувшись, пропасть навсегда. Короткое видео, пущенное по кругу.
– А другой транспорт когда? Сказали тебе? – спрашивает он у Хорька.
– Нет, не сказали. Давай пока что внутри лучше спрячемся. А по темноте, если будет потише, двинем в сторону наших.
– Каких наших? Ты пешком туда что ли собрался? – бормочет Серёга, заползая всё же под брезентовый полог. – И как у тебя ума хватило всех вот так проворонить. Нас сейчас, как гусей, руками голыми скрутят.
– Отстреливаться-то мы ведь можем с тобой?
– Х…ли толку. Отстреливаться! Ты сколько воюешь? Месяц?
– Почти.
Серый в ответ только плюёт на землю. Точнее делает вид, что плюёт, поскольку во рту у него давно пересохло.
– А по воле чем занимался? – спрашивает он Хорька, помолчав какое-то время.
– Поэзией.
– Это как? – хохочет Серёга. – Рэп что ли читал?
– Нет. Стихи обычные.
– Ну а закрыли за что?
– За алименты.
– Так у тебя сроку-то, – лоснится весельем Серый, – максимум год. И режим должен быть общий.
– Четырнадцать месяцев, – сухо отвечает Хорёк, ему никогда не нравились эти вечно любопытные до всяческих мелочей пересидки, греющие своё немытое рыло в складках чужой души.
– Во дурак, – Серый вертит в руках автомат, – жил бы себе спокойно. Это по времени, считай, как в армейку сгонял. Не в такую. В обычную. Короче, ты понял. Чего тебе не сиделось-то?
– Саратов, – только и отвечает ему Хорёк.
Ну тогда Серому всё понятно. Это как в жизни. В каждом регионе свой климат. А о том, какой климат в Саратове, или Омске, или, например, во Владимире, знает, наверное, каждый.
Вспомнился случай. Он, Серёга, только лет на десять моложе, сидит в изоляторе, ожидая суда. Перед заседанием в маленьких комнатушках без окон людей собирают, как куриц, чтобы удобнее было фасовать их по воронка́м. И вот к ним, восьмерым, закидывают невысокого старикашку со счастливым, как у китайского святого, лицом.
– Ты, отец, откудова будешь? – спрашивает кто-то.
– Да вот. За добавкой приехал.
– Это понятно. А откуда сам?
– С Омска.
В камере оживление. Такое всем интересно послушать. Тут, должно быть, и про катание в бочке с холодной водой, и про провода, бьющие током и прижатые к самым укромным местам, и про бесконечное, раз за разом, продление срока на основании вспоминаемых ежегодно в тюрьме новых явках с повинной. А сам-то, старикан, за добавкой, небось, тоже неспроста прикатил? А как мужчин заставляют ходить в платьях… А здороваться поутру с вертухайской овчаркой…
– И как там? Жёстко?
– Не знаю, – отвечает старик, – наверное, как везде.
Минуту висит молчание, пока один из самых нетерпеливых не выдерживает:
– А правда, дед? Я вот такое слыхал. Мол, ребята, на централе там, мусорам ляпнули, что не согласны с режимом. И им извёстки в глаза насыпали. И ослепли они, вроде как.
– Нет, – отвечает старик, – не правда.
– Откуда ты знаешь? – обижается молодой.
– А в Омске никто не может сказать, что с режимом он не согласен.
На улице заметно стемнело.
– Кажется мне, или потише маленько стало? – прислушивается Хорёк.
– Кажется. Ты мне лучше вот что скажи. Ведь ради одного меня сюда никто не поедет, верно?
– Наверное, нет.
– Значит, надо в другое место идти, так оно?
– Значит, так.
– Ну, а тогда, – продолжает Серёга, – какого ты х…ра мне мозги тут морочишь? Или хочешь сказать, они от тебя, пока я в отрубе был, молча все ускакали? Куда идти надо, чтобы забрали нас? Здесь сидеть смысла нету.
– Была, вроде как, в паре километров отсюда другая точка эвакуации. Но я точно не знаю, как туда добираться, примерно только.
Серый резко, как тигр со сломанными задними лапами, бросается на Хорька и, преодолев полтора метра, разделявшие их, застаёт оппонента врасплох. Хорёк с перепугу начинает биться в огромных руках.
– А вот я́ зато знаю, – злобно шипит Серый так, что слюна вылетает каплями сквозь сомкнутые резцы, – ты, сучонок, нарочно меня тут морозишь. Потому как слышал я, как тебе взводный приказал сразу вернуться, как меня сбагришь. Отвечай, – заорал он, ещё больше пугая Хорька, – это ты им сказал без меня уезжать?!
– Нет, нь-нь-нет, – закоротило Хорька, – Я им… Нь-нет. Они…
Серый с размаху шлёпает Хорьку оплеуху, такую, что тот разом приходит в себя.
– Говори!
– Это врач тот. Санитар то есть. Сказал, тебя забирать нельзя. С него самого потом спросят, мол. Сказал, надо тебя на другой пункт. Там могут решить, там как раз врач есть. Сказал, идти надо туда нам.
– Ну, а какого хрена ты титьку мнёшь тут со мной? А?!
– Я это…
– Что это?! Почему сразу не повёл, куда надо?
Хорёк смотрит на него исподлобья и становится в этот момент по-настоящему похож на затравленного собаками пушного зверька. Клок грязных волос выбился из-под шапки.
Серёга не выпускает Хорька, хватая за волосы.
– А-арр, – скулит Хорёк, дёргаясь, пока клочья волос не остаются у противника в кулаке.
– Я тебя сейчас удавлю, тварь! Веди меня к точке! На себе тащи, если надо! Понял ты?!
Хорёк улучает момент, чтобы вырваться, и бежит к дыре, ведущей на улицу.
– Стой! – кричит Серый. – Погоди, ну!
Хорёк повинуется автоматически, не решаясь выскочить на голое место, но всё же готовый сорваться в любой момент.
– Не бросай меня, дурень, – уже ласковей произносит Серый, вкрадчиво, будто боится спугнуть. – Тебя же там одного сразу кончат. Да и наши, если узнают, что ты меня тут одного бросил, тоже тебе не простят. Ну? Чего притих? Я ж, поверь, всё сделаю, чтобы выжить. Хочешь, в плен добровольно сдамся? А из плена потом дам о себе знать. Что ты меня подыхать бросил. Погоди, слышишь?
– Я никого не бросал, – отвечает Хорёк, чуток отдышавшись и вроде бы приходя в себя. – Просто ты это… Не делай так больше. Мать у меня больная. Тебе не понять.
Он трогает место, где минутой ранее из-под шапки торчали тёмные волосы. Пальцы в крови.
– Ты, Петров, мне волосы на кой хрен оторвал?
– Да чего-то нашло, – спокойно отзывается Серый, – как говорится, не обессуйся.
– Не обессудь.
– Что? – не понял Серёга. – За что? Ты чего выдумал?
– Ничего. Ты неправильно просто… Не говорят так. А, забей. Тут вот дело какое. Наши-то живы ещё, походу. Ну, по крайней мере, какая-то часть. Меня взводный срочно туда вызывал. В общем, рацию я разбил. Не знаю, что теперь делать. Про врача я тебе не наврал. Только если я тебя туда доведу, то уже причины не будет нормальной, почему до сих пор не вернулся.
– А ты, стало быть, возвращаться зассал…
Ответом было молчание.
– У Кости, я слышал, тоже мать от горя слегла, – рассуждает Серёга, – на нервной почве. Он сегодня рассказывал, что она ему…
– Я тоже слышал, можешь не повторять. Сон она видела.
– Ну.
– Мало ли, что приснится, – скривился Хорёк, – я сам сто раз во сне умирал, что ж мне теперь, обязательно надо взаправду в огонь бросаться?
– Нет, – потрясает висящим на груди автоматом Серёга. – Надо чтобы они все подохли! А ты, такой золотой, штанишек не замарал. Поэт, бл…дь. Мама у него больная! Да меня, чтоб ты знал, чуть не выскребло от досады, когда ты наврал, что мёртвые они все, пацаны наши. А ты, курица, только о жопе своей думал, о том, как бы пересидеть, пока всех их не перебьют и взводного заодно. Чтоб денёк-другой жизни себе оттянуть.
– Куда уж мне до тебя.
– Это в каком таком смысле – до меня?
– Да ни в каком! Ты уж, Петров, не суди строго! Сейчас только ваше величество препровожу на лечение и тотчас на фронт. Я бы тоже мог дурака повалять, ножку, мол, подвернул.
– Ах ты, сука. Ишь, чего сплёл. Ты думаешь, я нарочно свалил?! Да я таких, как ты, один целого батальона стою. Я за восемь лет, знаешь, сколько медалей имею?
***
***
– Тем более стрёмно. Пусть неосознанно, но, смотри, даже организм твой орденоносный туда не желает. Это нервная система. Значит, от мозга причина, хоть ты и спрятал её от себя самого. А я – да, я зассал, если тебе так угодно. И пускай зассал, но хоть в том буду смелее тебя, что дурачить себя не стану. И нет ничего стыдного в том, чтобы мать свою пожалеть. А что насчёт пацанов, это не я в них в сейчас стреляю. И оттого что сдохну с ними в обнимку, их матерям легче не сделается!
Прокричавшись, Хорёк пытается отдышаться. Тишину в палатке нарушает пара далёких разрывов.
– Ладно, – поразмыслив, говорит Серый. – Придумал я. Выберемся, кажись. Ну-ка, подойди-ка поближе. Да не ссы ты. Подойди-подойди.
Раздаётся выстрел. Хорёк падает на колени:
– А-а-а-а! – вопит он, сжимая голень.
– Тише-тише! До свадьбы заживёт, не горюй. Сейчас замотаем. А теперь, ты – мне. Только прицелься получше и смотри, ногу не перепутай, а то вообще ходить не смогу, на руках понесёшь.
– Ты нах…ра это сделал?!
– Нормально. Я всё рассчитал. У меня тоже из-за того, что раны нормальной нет, шансов отскочить почти не было. А так – оба эвакуируемся. Ну, как там?
– А ты как думаешь? – отвечает Хорёк, бинтуя рану. – Петров, ты конченый. А если в кость?
– Я ж знал, на что шёл. Сбоку бил, тут ошибки быть не могло. А расскажи я тебе заранее, ты бы опять дёргаться начал. Неет. Это нам с тобой сейчас ни к чему. Времени и так, понимаешь, в обрез.
– Я в тебя не стану стрелять.
– Станешь, – отеческим тоном увещевает Серёга. – Станешь. А то уж мне придётся повыше, чем в ногу, пулю пустить. Или, ты думаешь, я под суд хочу загреметь? Ну уж нет, дружище, мы теперь с тобой в одной лодочке. Ты меня ещё благодарить должен. За отвагу. Давай, не тяни резину.
– Я никому не скажу, что это ты меня ранил.
– Ну вот. Уже правильней мысли пошли.
– Но и стрелять по тебе не буду. Хочешь, на, – он снял с себя автомат, – выстрели сам. Если уж до того дойдёт. Экспертиза покажет, что с моего тебя ранили. А сам не могу.
Из палатки раздался второй выстрел, и уже десять минут спустя, оба солдата покидают танцующий на ветру брезентовый полог. У каждого из них перебинтована голень. Хорёк хромает самостоятельно, а Серому достался деревянный обломок одной из опор, державших палатку.
– Ты дорогу не перепутаешь? – спрашивает Серёга, выглядит он бодрее чем раньше. Теперь можно эвакуироваться законно, с чувством выполненного долга, а не с каким-то там онемением.
– Вон туда. А дальше по болоту, вроде бы. Как-то так.
– Ох, не нравится мне всё это. А если там уже никого не осталось? И хватило тебе, дура, ума целый день канитель тянуть.
Миновав небольшой перелесок, оказались они на вспаханной в прошлом году земле, густо поросшей быльём, сухим, как солома, под которым скрывались глубокие рытвины, сыпавшиеся при малейшем прикосновении и на каждом шагу грозившие вывихом.
Серый подолгу возится со своей оглоблей и начинает отставать. Он пробует было наращивать темп, но, скатившись с очередного ухаба, валится на карачки.
– Оу! Не спеши, медработник! Слышишь! – кричит он Хорьку, но тот, не оборачиваясь, семенит дальше. – Э-ге-гей! Гнида!
Хорёк, казалось, только ускорился. Глядя, как он несколькими минутами позднее скрывается в перелеске, Серый, вновь совладав со своим костылём, злобно шипит:
– Ну, берегись, Хорёк. Кем быть. Я тебя из-под земли достану. Сукин ты сын. Я ведь выживу. Только ради тебя, мудака. Ахррр, – он опять оступается и кривится от боли. – Я не умру. Не умру!
Свежепростреленная конечность, не разделяя прежнего Серёгиного энтузиазма, лишь минут через двадцать позволяет ему доплестись до первых деревьев.
Изнемогая от спешки по открытой местности, он садится прямо на землю, прислонясь к кривому стволу.
Попить бы, думается ему, главное, не терять сознания, к ночи, глядишь, подморозит. Главное, дотянуть до точки.
Не оборачивая головы, он чувствует, что какой-то грызун, выползший из корней, тычется носом ему в руку. После нескольких нежных обнюхиваний на мизинце ощущаются маленькие острые зубки. Хорёк!
– Ах, ты падла! – орёт Серый, сжимая в руке заинтересовавшегося им дикого хомяка. – Хорёк! Ещё один хорёк! Вы меня, суки, с ума не сведёте! Хрена лысого!
Прооравшись, он замечает, что в ярости несколько раз ударил зверька об землю, и тот уже наверняка обнюхивает порог лучшего из миров.
– Чёрт его знает что, – бормочет Серый, отшвырнув мёртвого хомяка и, кряхтя, поднимается на ноги, – бросил меня тут подыхать. Как такое вообще?.. Так и воюем… Одни предатели…
Так, бубня под нос несвязные злобности, он снова вышел к дороге. Направо или налево? Но тут до него донеслись звуки человеческой речи, и Серый поспешил схорониться позади одного из стволов.
– Хоть бы осколок какой, говорит, несильный. И представляешь. Встретились в госпитале, вообще целёхонек!
– Да ну. Только потише давай.
– Да-да, – сбавив голос, продолжает один из четверых, топавших по дороге. – Так вот, лежим мы там, я говорю, у тебя что? А он рукав закатал, там повязочка с палец толщиной, ну с два. Вот, говорит, осколок в айфон попал, и чё-то там по мелочи в руке оказалось.
– И что, достаточно?
– Форма сто. Всё как полагается. Бабки уже на карту пришли. Оп-па, а ты кто такой? – боец прицелился в кое-как выползшего из-за кочки Серёгу.
– Да вот точку ищу. Эвакуироваться чтобы. Раненый я, – он с трудом преодолел небольшой придорожный кювет. – Где-то здесь, вроде как, должна быть или дальше, не знаю.
Хорошо б, не принялись они за меня выяснять, подумал Серёга. Стрелял-то он себя сам. А если взводный ещё живой, то всплывёт, что уходил без раны. Это Хорьку, гниде, с ранением повезло, а такое-то, вплотную сделанное, при хорошей проверке может раскрыться.
– Рядом она, земляк, – отвечает тот, что поразговорчивее, – тама вон, видишь. Прямо иди, метров триста.
– Погодь, ты откуда сам? – засуетился другой. – Доки есть у тебя?
– Да успокойся ты, Семён. Не видишь, он еле ползёт. Ты иди, зём, давай поскорее, – обращается он к Серёге, – его не слушай, он на почте России раньше работал, привычка осталась людей пытать.
– Пошёл в баню, – с улыбкой бросает былой почтальон, и они направляются дальше.
То ли в воздух кто-то насыпал песка, то ли у Серого так по-зверски во рту пересохло, а только дышать сделалось вовсе невмоготу. Последние три сотни метров, что отделяли его от спасения, потребовали такой глубины воли и напряжения сухожилий, что к моменту, когда за очередным холмом замаячили люди, он смог различить лишь смутные контуры, как свозь толщу воды, и шлёпнулся на четвереньки, чтобы уже не встать.
Он полз по направлению к точке и, словно посох в бесплодной земле, поддерживал его образ Хорька, на шее которого он, Серёга, сжимает ладони, карая нечестивца за смертный грех.
Вспомнилось, как в детстве помогал деду конопатить домишко. И чувство пришло такое, что его собственный мозг кто-то обложил сейчас строительной ватой, и уже не только свет, а и звук доходит теперь до него с уютным глухим искажением. Становится мягко, как дома. И мир, теряя в первую очередь смыслы, а затем и цвета, пропадает во тьме.
Серый стоит на холме, облачённый в роскошную сбрую. Он – конь. И, заслышав вдохновенный рожок, видит, как копыта, мелькая под ним, несут его на врага.
Земля и звёзды сливаются в невероятную круговерть. Реальность становится зыбкой.
Скачок. И он на земле. Кровь хлещет из размозжённого бока. В страшной открытой ране бьётся нежное сердце, запекаясь, чернея и остывая навеки.
Всадник, что был в это время на нём, остался цел и теперь поднялся на ноги. Это их лагерный петух Гришка, лишившийся доброй половины ума ещё по воле, от того что пил неразбавленный спирт и частенько засыпал на снегу. Гришку венчают сверкающие доспехи, а в руках у него хоругвь.
Серёга, умирая без боли, присмотрелся к изображению на хоругви. Оно почему-то нарисовано боком. Вышитый скверно пейзажик с морем и жёлтым песочком, пятьдесят на пятьдесят. О, так это просто старое махровое полотенце на крестообразной лагерной швабре, но Гришка держит его с достоинством, от чего кажется, что петушиная швабра лучится благородной неописуемой доблестью. Такой, что всё вокруг наполняется смыслом, а жизнь становится не просто слипшейся мешаниной из тысяч никчёмных событий, а Стезёй, ведущей и вдохновляющей.
Гришка – благодать боевого знамени передалась и ему, так что сейчас он не Гришка с тупым маслянистым взглядом, еле собирающий буквы в строку и радующийся каждому пойманному у себя в голове слову, как ребёнок, ухвативший бабочку за крыло, нет, теперь он Григорий, спокойный и строгий – смотрит остывающему Серёге в глаза с пронзительным милосердием и изрекает:
– Припадки вызываются эпилептической активностью, причиной которой, вероятно, послужило сильное нервное истощение.
Он очнулся внезапно и понял, что полусидит на больничной койке. Кто-то заботливо подоткнул пару подушек ему под спину.
Серёга пробует встать, но понимает, что вставать ему совсем неохота, и остаётся сидеть. Из окна отчётливо доносится музыка, игравшая у них в лагере во время зарядки. Неужели вернули обратно на зону? Но он не может припомнить, чтобы там были такие палаты для раненых. Окно же находится далековато от койки, и до него не дотянешься.
– Упражнение номер четыре. Махи руками в стороны…
Точняк, зарядка. Только лагерь, видать, не наш. Везде они что ли эту электронную мурку нынче врубают?
В палату заходит человек в белом халате с бумажным планшетом, бегло оглядывает Серого, делая на листке пометки карандашом.
– Где я? – спрашивает Серёга.
Человек вздрагивает, будто не ожидая вопроса.
– Ох, вы в себя, оказывается, пришли.
– Конечно, пришёл, я ж смотрел на тебя, пока ты в бумажке своей строчил.
– Да вы и до этого… Впрочем, ладно. Как вы себя чувствуете?
– Ну. Вроде бы ничего не болит. Не знаю.
– Вставать не пробовали?
– Пробовал, но как-то в моменте перехотелось. Слушай, доктор, а где я теперь?
– В военном госпитале, город Ростов.
– Ага, – улыбается Серый, – в военном, конечно. А это что? – кивает он на окно. – Думаешь, я зарядку зоновскую узнать не способен?
Врач в замешательстве.
– Какую зарядку?
– Ну вон, играет которая. Упражнение номер два. Слышишь? Заново, кстати, почему-то включили. Заело её там или как.
– Полежите пока что, – и, сделав на листке ещё пару пометок, человек удаляется.
Первое, чего захотелось, так это пожрать. Сушняка не было, видимо, как-то они его во сне напоили. Проклятая зарядка заиграла уже по пятому кругу, когда в палату явился другой белый зануда. Этот, судя по всему, поглавнее, в толстых очках.
– Бывают галлюцинации? – сразу, без приглашения, лезет очкарик с вопросами.
– Ну. Как сказать, – теряется Серый. – Сны какие-то вижу. Необычные.
– А за окном что́ вам сегодня слышалось?
– За окном? Так я про зарядку вот эту. Музыка, слышите? Скажите там, чтобы вырубили её, на нервы действует. Либо пусть разное хотя бы включают. А то одно и то же. Бум-бум-бум. Так и с катушек съехать не долго.
– Выключить не получится.
– Это почему же?
– Потому что она у вас в голове. Бывает при поражениях мозга, если задеты височные области. Со временем, если нервная система восстановится, музыка будет потише, а затем и вообще пропадёт.
– Поскорей бы. Да и не похоже на глюки, чётко так слышится.
– Это нормально. Полностью пройдёт, опять же повторюсь, если будет наблюдаться восстановление, через несколько месяцев.
– Месяцев?!
– Постарайтесь не обращать на неё внимания. Чем больше покоя в вашем случае, чем оно лучше.
Дни тянулись долго. В палате не было телевизора, но через денёк-другой Серёга обзавёлся новеньким телефоном, и стало полегче. Ранение в ногу было оценено в полтора миллиона, а присовокупив то, что он чутка долбанулся умом, доктора обещали, что на фронт его не вернут. Одним словом, жизнь налаживалась, и даже чёртова музыка в голове стала потише, как однажды вечером ему позвонили:
– Петров?
– Да, кто это?
– Как же. Неужто ты меня не узнал? Рад, что тебя тоже спасли. Я тоже в госпитале, только под Белгородом.
– Ах, ты ж! – рука непроизвольно дёрнулась, и телефон разбился об кафель.
До самого рассвета Серёгу трясло, и утром, так и не засыпая, он потребовал следователя.
– Вот, всё изложил, как было, – говорит Серый следаку, изучающему густо исписанные листы А4.
– Если я правильно понял, вы признаётесь в самостреле и в том, что ранили рядового Синицына Алексея. Так?
– Всё верно.
Следователь складывает бумаги и, прикидывая что-то своё, внимательно смотрит Серёге в глаза:
– Ты ж понимаешь, что сейчас снова поедешь на зону? И деньги за ногу твою, ту часть, что успел потратить, придётся вернуть?
– Верну-верну. У меня деньги есть. Я уж девятый год воюю. Ещё с той поры, когда вы об этой сраной войне слыхом не слыхивали.
– А в чём тогда смысл? – спрашивает следак, запихивая поглубже в портфель чистосердечные показания, пока этот простофиля не передумал, а то такое часто случается, видно же, что он сейчас не в себе.
– Чтоб Хорька наказали! – перекрикивает Серый зарядку, заигравшую в голове с новой силой.
– За что же его наказать, по-твоему, должны?
– За то, что товарища бросил!
– Ну, это навряд ли.
– В смысле – навряд ли?
– А какого товарища он бросал? Того, что выстрелил в него и грозился, случись что, добить?
– Сука! – он хотел прыгнуть на следователя, но только камнем рухнул с кровати. Глядя на то, как его слюна мешается с мелкой советской мозаикой на полу, он слышал, как за ментом, за этим проклятым мелким подонком, за этим стукачом, захлопнулась дверь. – Все вы, суки, меж собой сговорились. Предатели, – прошипел Серый.
Когда принесли ужин, молодой волонтёр, работавший в госпитале по вечерам, поразился, как злобно сверит его глазами Петров, даже не поздоровавшийся и не выдавший, как он любит, байку-другую о лагерном житье-бытье.
Утром медсестра, более опытная к подобным вещам, обнаружила, что Сергей Палыч Петров скончался. Новое дело о дезертирстве, намеренном ложном членовредительстве и ранении боевого товарища так и не успели ему состряпать, и Петров был похоронен со всеми наградами и причитающимися его героическому пути почестями.
2024
Автор: Александр Паранук
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61811-evakuacija-okonchanie.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: