Ветер холодный, как нож, бил в направлении юго-запада. Бледный засохший язык ощупывал всё на своём пути, обрывая с деревьев последние мёртвые листья, взметая камешки, барабаня в закрытые окна. Негде было укрыться от его потустороннего худого внимания. Подобно сети микроскопических капилляров, тысячи сквозняков выедали, вытаскивали из мира тепло, отыскивая его меж древних засаленных половиц разорённых изб, в ряби леденеющих водоёмов, волосах мертвецов, не убранных с лета, и затхлом едко-химическом духе госпиталей. Всё повидал старик-ветер, но так и не утолил своего злобного голода.
– Мм, свежим подуло, – Цыган жадно втягивает воздух, прихрамывая на левую ногу.
Двадцать четыре человека идут к линии фронта.
– К ночи намёрзнешься ещё, погоди.
– Ничё, сейчас согреют, – Костик пытается усмехнуться, но выходит оскал. Глаза горят напряжением, обычным при близких разрывах, отголоски которых уже стучат в чуткие струны человеческих рёбер. – А ведь всё это – шляпа.
Ему хочется, чтобы рядом спросили, почему, дескать, шляпа? Но каждый помалкивает, думая о своём.
– Я говорю, лажа полная это всё, – не унимается Костик, – не угадаешь, как оно повернётся. Вон, у Серого прошлый взвод к х…ям разнесло. Прямое. Точно в укладку. Расскажи, Сега.
Серый, крепкий, как скатившийся со скалы валун, продолжает шагать. Но Костику не хочется погибать, не узнав для себя самого главного. В том, что он уже вот-вот должен погибнуть, сомнений не оставалось. В принципе, их не оставалось у него на этот счёт и вчера, и за неделю до этого. Одним словом, душа Костика взывала сейчас к философии.
– Укладка, говорю, ты вышел, сразу – на воздух. Каково? Я ж помню, ты рассказывал нам. У Шульмана, ротного вашего, сколько там в нём? Килограмм сто восемьдесят, не меньше. Обе ноги отрезало и полжопы вдобавок. Ты ещё тащить его пытался. Помнишь? Ну, чё молчишь-то? Как ведь оно так бывает? И не предчувствия, ничего. Просто вышел, и п…здец. И один спасся.
– Не один, – тихо отмахивается Серёга.
– А?
– Не один, говорю! – шум набегает волнами, и уже приходится его перекрикивать.
Кто-то впереди оступается, и бурая грязь попадает Серому на ноги, взойдя до колена вязью смутных пророчеств. В голове раздаётся щелчок.
Комья мелкого индийского оставались на стенках банки, когда-то прозрачной, но уже тонированной годами систематических чаепитий. Дед покрутил тару в воздухе, чуть было не расплескав плотную жижу, отчего та изошла жёлтой пеной, один запах которой отдавался в живот.
– И зачем они тебе? – спрашивает Серый у Деда. – Столько лишней возни, прячешь их каждый раз. Да и поиграть наверно шкурѝт.
– Не шкурит, не волнуйся. Я с игрой завязал.
– Ну а что ж ты тогда теребишь их вечно?
– Гадаю, – Дед ловким движением щёлкает по колоде, и оттуда лукаво, как мальчишка из-за угла, выглядывает одна из карт. Серому не видно какая. – Слыхал о таком?
– Слыхал. Может, и мне чего нагадаешь? Ой, ты давай меня не облей.
– Да знаю я, без твоих зелёных соплей разберусь. Ложкой нажми, у меня не пятеро рук. Вот она. В выжимках. Самая чайная сила.
– Горечь одна, – отвечает Серый, сдувая пар. – Кофеин, он, в основном, в пене. Ну, чего там с будущим моим?
– На вот, тяни, – протягивает колоду Дед. – Не смотри только покамест.
– И что теперь?
– А теперь слушай и попробуй понять, что вот лежит она у тебя на коленке, на виду прямо. А поблизости – никого. Одним словом, подменить её не получится. Только снизу-то, изнаночка значит, любая при открытии может сейчас оказаться.
– Темнишь, старый.
– А это не я. Не я темню. А сама жизнь наша. Ты вот думаешь, у тебя одна карта в наличии, а у тебя их даже не пятьдесят две. Вдруг там и не масть какая снизу, а картинка, не знаю, с петухом, например.
– Ты давай не перегибай. В тюрьме, старый, возраста нету.
Но Дед, увлекаясь, не слушает:
– Миллионы карт! Это как кошка в коробке, как бишь её? Шрёдера, Шрёндера… Которая и живая, и сдохла уже.
– Ну, слышал. Шрёдера вроде, чё-то такое. Радиация там у неё или что.
– Да насрать, – машет рукой Дед, – не о том речь. Речь у нас, Серёга, сейчас о том, что пока ты карточку свою не раскрыл, всё ещё можно исправить. А где она, кстати?
– Кто?
– Карта моя, говорю, где? Ты куда её сунул?
Серый шарит глазами по сторонам, но карты действительно нет.
– Нету карты! – Костик орёт, пересиливая эхо близкого фронта.
– Ты хоть бабки с неё успел снять? – смеётся Цыган, но вопрос, само собой, риторический.
Серый оглядывается по сторонам. Что это было? Шум стал раза в два громче. Они, выходит, так и шагали. Странная штука, будто вырубило на время.
Ещё в начале недели, выпрыгивая из кузова, он неудачно приземлился, дёрнув колено. И всё бы ничего, но нога в районе голени к вечеру онемела и держалась так несколько дней. А сегодня с утра к онемению добавилась пульсирующая боль, будто нитка, протянутая от колена к спине, стала короче и грозилась вот-вот оборваться.
Костик всплёскивает руками:
– Дак, а х…ра ли с неё толку? Бабки всё равно заблокированы.
– Почему так? – подливает масла в огонь Цыган. – Их же сразу, сказали, можно тратить. Я свои жене перевёл.
– Ну и дурак, – бросает кто-то со стороны, – заблокированную восстановишь потом, а баба, пока ты тут, всё к чертям промотает.
– Да и пускай бы тратили лучше близкие, – с горечью констатирует Константин, – а то помрём здесь и останется всё, почитай, никому.
– Кому-никому, а всё-таки государству экономия будет, – сверлит своё Цыган, но это уже слишком толсто, чтобы кого-нибудь зацепить.
– А я считаю, – не унимается тот, что со стороны, – лучше никому. А так, будет тёлка твоя на эти бабки с другим мужиком жить. Они, знаешь, такие.
– Ну, это ещё не точно.
– Шлюхи. Все до одной, кого ни встречал.
– Зря ты так. Ты сам-то откуда будешь?
Но ответ, не успев прозвучать, тонет в чужом крике. Осколочные ранения у троих, шедших в начале колонны. Все, кто в спешке упали на землю, поднимаются снова. Раненых наскоро перематывают.
– Серёга, ты чего там? Покажи. Тоже зацепило?
– Да нет. Это нога опять. Онемела, зараза, до самой задницы.
Серый пытается подняться, но валится навзничь. Двое других вытягивают его за руки, помогая встать.
– Что там у вас? – спрашивает командир взвода, заметив неладное.
– У Петрова ноги не ходят. Онемение.
– Я те щас тепла-то налью, быстро пройдёт, – сердится командир.
Серый делает пару шагов и, чуть не упав, хватается за ближайшую спину.
– Да кем быть, не специально! – кричит он, прилагая всю доступную ему глубину убеждения.
Сейчас не до мелочей: командир, если почувствует, что команды его отчего-то утратили прежнюю силу, может запросто пристрелить, как случилось на днях.
– Эй, ты! Палку ему сообрази какую-нибудь и поживее, – милосердствует взводный. – Ну, давай пошагали.
Раненые в начале колонны могут передвигаться самостоятельно. Только у одного из них дело серьёзное: пробита артерия, и бинты промокли насквозь. Другим достались порезы: в руку и в голову. Все трое теперь тоже плетутся в конце.
– Глаз-то на месте? – спрашивает Костик того, у которого замотана половина головы.
– Вроде да, – отвечает солдат, ощупывая повязку, но на лице сомнение. – Да. Наверное, цел. Только темно сейчас, непонятно. Да не, нормально всё будет.
– Конечно, темно, – смеётся Цыган, – у тебя повязка на нём.
– Да я не об этом…
– За глаз сейчас сколько дают? Три миллиона? – любопытствует Костик.
– Походу да. Могут даже списать.
– В смысле как это «могут»? – Костик не доволен. – Точно должны списать. Это ж глаз! Он ведь и по кодексу уголовному идёт, как рука или нога. Орган восприятия. Нет, вы слышали. Могут. Пфф. Нет, ты, братишка, слышь, настаивай там, что у тебя глаз насовсем выбило. Не то, в натуре, опять с нами окажешься.
– Раньше так не платили, – Серый пытается поспевать за всеми, опираясь на толстую ветку. – За ранение я имею в виду.
– Когда это раньше?
– Лет пять-шесть назад. Я уже тогда воевал.
– В Сирии?
– Да нет, тоже тут. Тут война уже десять лет идёт, если не слышал. Ой! Уфф.
– Аккуратнее ты! – Цыган успевает подхватить Серого в последний момент. – Палка дурацкая, с такой только тяжелее, мне кажется.
– Какая была, – оправдывается Костик.
– А ты? Что же, с воли воевать гонял? – спрашивает Цыган. – Да выкини ты её. Давай на плечи руки нам. Вот, за лямку схватись.
– Ну когда как, – Серый, повиснув на Косте с Цыганом, как перебравший после попойки дружок, морщится от боли, прыгая по жухлой траве. Вторая нога, омертвевшая, волочится следом. – Первый-то раз только с воли и можно было попасть. По-другому никак. Это сейчас у них с зоны прямые авиарейсы, а тогда такой х…рни не было. Зато, если попался на чём, прямо с централа выдёргивали.
– Как это?
– Да вот так. Прибегал взводный мой, дело из обычной забирала себе военная прокуратура, ну и всё. Выпускали. А мне потом только добраться назад сюда оставалось.
– Я в те годы тоже уже сидел, но о таком не слыхал, – Цыган удивлён.
– А никто почти не слыхал. Я помню самое, что из такого у меня бывало: это мы с бабой моей, бухие, в Сбер завалились, ну и кассирша ей чё-то там нахамила. Я сначала у кассы окошко расшиб, потом охранника-старика вырубил. Короче, приехал спецназ. Двести шестая: захват заложников. У меня и дома ещё арсенал, вплоть до ракетницы. И взводного, как назло, рядом не оказалось. В общем успели меня на централ закатать. А там полная хата детей, шестьдесят человек на десять шконарей. Всем почти восемнадцать-двадцать лет, и срока́ у всех звериные, за полграмма наркоты плюс-минус по десять лет тогда сыпали. Ну, понятное дело, они, как услышали, что меня с такой делюгой сейчас, мол, на волю вынут, веселились от души. Жизни ещё учить лезли, поговорки там всякие, мол в тюрьму зайти ворота большие, а назад дырка маленькая, чё-то такое. Ну, меня как с вещами на волю мусора́ позвали, я им и говорю, вы тут, ребята, давайте, дырки свои маленькие чешите самостоятельно. Такие дела.
– И как дело замяли? Двести шестая – там не до смеха.
– А да хер его знает, я не вдавался. Его бы и не было вообще, дела этого. Просто, говорю, взводный далеко был, в Новосибе, в то время. Пока прилетел, пока туда-сюда. Мы до этого как только не чудили в отпусках с пацанами. Было дело, у гаишника по пути в деревню, синие тоже, автомат отжали и напинали ему хорошо. Так начальник районной ментовки, зная нас, вечером приезжает, отдайте, мол, мужики, автомат хотя бы, – Серый, невзирая на боль, тает в счастливой улыбке.
– Здо́рово! – обрадовался Костик. – Я бы тоже тогда ещё записался, если всё тебе, как с гуся вода, и делай что хошь.
– Ну, всё – не всё, а многое с рук сходило. Но вот за наркоту, например, могли и не впрячься.
– Отчего так? Наркота она что ли тяжелей терроризма?
– Да нет, просто как-то оно не приветствовалось.
– И что у вас там, только бухали?
– Не обязательно, кололись многие тоже.
– И в чем тогда смысл?
– А ты его не ищи, – подытожил Серый.
У подножья большого холма раздаётся команда остановиться, и Серого опускают на землю.
– Ну и что думаешь делать, когда всё закончится? – спрашивает Костик.
– Если закончится, – поправляет Цыган. – Может, сдохнем сегодня.
– А вот если война ещё будет идти, – отвечает Серый, – как сорвусь, пойду шлёпну мусора-гниду, что меня закатал. И снова сюда.
– Зря, – Костик думает о своём, – я бы просто пожить попытался. Глядишь, получится.
– Раненые, сюда! – командует взводный. – А ты-то куда, Петров? Ты остаёшься.
– Пожалей, командир! – не выдерживает Цыган. – Нам его сколько ещё на себе таскать?
Взводный подходит к ним и вскидывает автомат. «Ну вот и закончилось», – проносится в голове Серого.
– Встать! – дуло уткнулось в лицо Серому, и тому кажется, что не командир, а это чёрное дуло орёт на него своим, только что маленьким, но вот уже заслонившим весь мир, стальным горлом. – Встать, я сказал! А вы – не лезьте к нему! Я вижу, что притворяется.
Серый пытается встать. Падает. Орёт, собрав всю свою волю в кулак. Отчаянный предсмертный рывок, и вот он стоит. Но тотчас опять валится наземь.
Понимая, что вольный щенок, не жалея, пустит его в расход, Серый жмурится и хрипит. Упрашивать бесполезно. Не верь, не бойся, не проси – вспомнилось и тут же забылось. Сейчас бы самое время прожитой жизни мелькнуть под закрытыми веками, порадовать крайний раз и смягчить, но и она, падла, в последний момент предала, струхнув перед готовым к выстрелу вскинутым автоматом.
– Ладно, хрен с тобой, – командир отворачивается, – Хорёк, забирай четверых. А потом, как примут, давай назад к нам. Этому помоги встать, он сам не способен.
Хорёк, худощавый, с бельмом на глазу, ранее – лагерный шнырь, теперь санинструктор, подставляет Серому шею и, согнувшись под тяжестью веса, равного двум своим, ведёт раненых к точке эвакуации. Серый оглядывается на остальных и видит, как колонна солдат исчезает за взгорком. Костик с Цыганом, единственные из всего взвода бывших зеков, сидевшие с ним, плетутся последними. Серому хочется, чтобы кто-нибудь из этих двоих оглянулся. В груди необъяснимое, но твёрдое знание, что больше они не встретятся.
Оба они молодые ребята, лет на десять моложе Серого. И не то что б на лагере они особо дружили, а просто получилось, что попали все в одно место. С зоны поначалу забирали с большой опаской, так как считалось это дело фактически незаконным. Уходить – уходили, но многих из списков вычёркивали, да и этапа приходилось ждать по нескольку месяцев.
Серого, как самого буйного, несмотря на желание, менты с выездом тормозили. Мало ли, что ему в голову по пути брякнет. Боевой опыт тут уж был скорее минусом, нежели плюсом: никому из лагерных оперов не хотелось получать по шапке, если такому медведю вздумается сбежать. Крутить его, было время, даже на зоне приходилось минимум вчетвером.
Цыгану, бывшему в действительности просто чернявым русским, дали шестнадцать строгого за то, что он с двумя товарищами сбыли друг другу полтора грамма синтетического курева. Первый – второму, второй – третьему, а третий, соответственно, опять первому. Итого: три эпизода сбыта аналога наркотического вещества в крупном размере при отягчающих обстоятельствах, а именно группой лиц по предварительному сговору. Тут уж судье пришлось постараться, чтобы вырастить из одного свёртка ромашки сорок лет лагерей на троих: дело в том, что второму участнику пакетик сбывала группа, в которую, по предварительному сговору посредством сети интернет с целью извлечения материальной выгоды, вошли первый и третий участник. Затем второй объединился с первым, для извлечения выгоды с третьего, ну и так далее. К слову, Цыгану, стоявшему на том, что всё это бред сивой кобылы, насыпали больше всех. Двое других вину признали, раскаялись, дали показания, изобличив себя и Цыгана в столь страшном деянии, и получили по двенадцать лет соответственно.
На войну Цыган не спешил. Вообще в силу опыта, сидело в нём мнение, что мусорам веры нет, особенно там, где обещают отпустить лет на пятнадцать пораньше, да ещё и денег выдать в придачу. Но годы шли. Первые записавшиеся успели освободиться и присылали на зону весёлые фотографии. С бабками, правда, их, говорят, многих обули. Но это Цыгана как раз успокаивало. Если обман только в деньгах, то пускай, даже хорошо. Совсем без обмана они не могут, но деньги – это ещё куда ни шло. Освобождаться, когда тебе под сорок, не успев толком пожить, по правде говоря, не хотелось. В общем, решение зрело само собой.
А Костик оказался на зоне в аккурат, как решился Цыган, а менты чуть ли не принудительно выгоняли на фронт всех желающих и даже тех, кто вроде бы не особо желал, но способен был пожелать. Короче, тогда, когда и буйного медведя Серёгу было им отпустить не зазорно. Костик тоже рванул, хотя оставалось ему раскаиваться в неудачной драке, за которую загремел, меньше четырёх лет: срок не только в масштабах Вселенной, но и в масштабах лагеря детский. Одним словом, пошёл за компанию.
И вот оба они, шагающие в самом конце, скрываются за холмистым изгибом. Никто так и не оборачивается на прощание. У Серого часто случалось, что расставшись с человеком навечно, видел он следующей ночью того человека во сне. Обстановка была чаще привычная: некая прокуренная квартирка или тюремная камера, как водится, с кучей народу. Вот появляется сам навечно ушедший знакомый. Серый что-нибудь ему говорит, а тот, будто и не слышит вопроса, плывёт себе мимо. Серый пытается ещё раз, да и, где это видано, дерзость какая. Игнорирование, мол, в нашей среде – эпизод наихудший. А человек болтается по комнате дальше, как снулая рыба, и совсем на Серёгу не реагирует. Просыпается Серёга после такого сна и знает уже. Всё. Не свидятся они с тем пассажиром более никогда. Интересно, приснится ему что-нибудь в том же ключе, касаемо Кости с Цыганом?
Хорёк немилосердно торопится, и Серому приходится прыгать на своей одной из последних сил.
– Слышь, одноглазый, – бросает Серёга, чтобы отвлечься, – ты пристрелить-то хоть кого-нибудь сумел или нет?
– Не знаю, – тот всё наглаживает повязку, будто хочет возложением рук оживить раненый глаз.
– То есть как это ты не знаешь? Либо видел – либо нет!
– Ну так-то прямо не видел. Но стрелял. Там не понять, может, убило кого.
– Значит, нет, – решает Серый. – Бывает, наоборот, думаешь, что убил, а он живой, собака, окажется. Я по воле ещё одного двенадцать раз ножиком в череп шарахнул. Кровища – фонтанами. Так он ведь, зараза, сбежать от меня умудрился.
– Это адреналин, – сунулся в разговор Хорёк.
– Ага, в курсе. Ты не спеши так, сам знаешь, тяжело нам, а я со своей ногой вообще уже не могу. Короче говоря, сбежал от меня он тогда.
– И что? – спрашивает слепой. – Выжил по итогу?
– Выжил. Он так рванул, что я его не догнал. И прямо в больничку. Живучая мразь. Ну ничего, до него тоже, поверь, руки мои дотянутся.
– Ты, Петров, как я погляжу, мстительный очень, – снова прогугнил этот подленький санитар у Серого из подмышки, – так и здоровье раньше времени недолго сорвать.
– А ты, сучонок, не лезь не в своё дело. И шагай, я тебе говорю, помедленнее, последний раз тебе повторяю.
Вдалеке показалось подобие брезентовой солдатской палатки, за тем отличием, что у строения не хватало стены. Выглядело это всё так, будто за неимением нормальных опор материю накинули на низкорослое деревцо и, слабо растянув, пригвоздили к земле чем придётся.
Впрочем внутри вместо деревца брезент подпирали покосившиеся толстые колья. Рядом с палаткой, прямо на земле, расположились полтора десятка раненых, часть из которых была без сознания или без одной-двух ног. На грязном ящике, приспособленном вместо стола, орудовал санитар. Все, способные говорить, трепались о скорой эвакуации.
– Скоро транспорт, земляк? – спрашивает Хорёк у закурившего санитара. Руки у того в тёмных разводах: кровь и грязь, разбавленные водой.
– В течение часа будут. Мотать больше нечем.
– Да у нас, вроде, пока не горит. Кое-что было. Только у длинного, вон того, сильно течёт. Артерия. А у того, видишь, сидит, здоровый, ногу скрутило. Хрен его знает, может, того, притворяется просто. Взводный сказал, сюда же. Слушай, зёма, а трамадола, случаем, нет у тебя?
Санитар, затянувшись и придержав дым внутри, окидывает Хорька беглым взглядом.
– Нету. Ты сам-то чего, возвращаться будешь или как?
– Подожду пока транспорт. Потом – назад. А ты?
Санитар продолжает курить, долго не отвечая. Серый, рассматривавший обоих издали, переводит взгляд на холодное мёртвое поле, простёршееся на востоке. Местами, как пегая борода сумасшедшего, из земли торчат клочья соломы. Сеяли они хлеб в этом году? Большей частью на глаза попадались чернеющие проплешины, копоть которых была привычнее и роднее всей прошлой судьбы с её сложностями и непрекращаемой суетой.
Серый таращится в ссохшийся чернозём под ногами, прислушиваясь к канонаде боя у себя за спиной.
– Ну и чего уставился?
– А? – Серёга поднимает глаза на Палыча.
Тот тяжко распрямляется с корточек возле собственной бани и похлопывает себя по необъятному пузу, разминая бока.
– Чего залип, говорю. Пойдём, давай, внутрь. Жару эту треклятую терпеть не могу.
В тёмной бане, не то что на улице – царит сырая прохлада. При виде наполовину распитой бутыли на душе становится хорошо и уютно, как в детстве.
– Ну, – Палыч ловким движением наполняет до половины пару стаканов. – Полетели!
Самогон, пробирая пара́ми до мозжечка, ухает вниз, на дно живота, мягко, словно свалившаяся с кровати большая подушка.
– Ну, – сквозь сморщившееся было лицо Палыча прорастает благодушная мина, – рассказывай, как это у тебя, Серёня, так всегда получается?
– Ты о чем? – спрашивает Серый, улыбаясь в ответ.
– Да всё о том же. Бегаешь вечно по краю. С самого детства. Лезешь, куда не просят. А в последний момент – оп! – и выскальзываешь прямо из-под ножа. И чего, не пойму, тебе не сидится. Заговорённый ты, Серёга, что ли какой?
– Так и есть, Палыч, заговорённый, – рука протягивает за добавкой опустевший стакан. – Или забыл, хочешь сказать, бабку Свёклу?
– Какую Свёклу? Фёклу что ль?
– Свёклу, Свёклу.
– Тьфу ты. Сумасшедшая она ведь была.
– А мне, Палыч, сумасшедшие нравятся. Понимаю я их. А они меня. С ними, да будет тебе известно, притворяться без надобности. А случилось это ещё, когда ты в городе полтора года жил, пока тебя из шараги не выгнали. Мне тогда только двенадцать годков стукнуло, – Серый нахмурил одну бровь приглядываясь к бутылке. – Слушай. Кажется мне, или в пузыре нисколько не убыло?
– Кажется. Продолжай.
– Странно просто. Вроде по три раза уже начислили. Ну да ладно. О чём это я там?
– Да о том, как собаку за перелеском убил.
– Ты чего это, – испугался Серёга, – не убивал я. Наоборот, спас собачонку Свёклину. Она тогда лапу сломала.
– Убил, убил… На двух соснах распял. Хорошая собака была, – глаза Палыча, блуждая навыкате, лоснятся сетью красных сосудов, будто на них и держатся, чтобы не выскочить: – На вот. Выпей ещё.
В стакане, протянутом ему, до края – густая кровь. Серый соскакивает на ноги, бросаясь к двери.
– Не будешь больше? Ну, как знаешь, Серёня, – Палыч не спеша опрокидывает стакан в толстое горло и утирается рукавом. – Чего бьёшься-то? Теперь-то уж тебе не уйти.
Безумным усилием сухожилий Серый рвёт дверь на себя. Вместо яркого летнего дня позади неё доверху сырая земля. Она осыпается, и, вздрогнув, Серёга открывает глаза.
Автор: Александр Паранук
Источник: https://litclubbs.ru/articles/61810-evakuacija.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: