«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 19
На десятый день после отъезда Петра Алексеевича в Покровское пришло письмо из Санкт-Петербурга. Его доставили поздно вечером, когда в доме уже зажигали свечи и их неровный свет дрожал на стенах, отбрасывая зыбкие тени, и оттого письмо казалось ещё более значительным и тревожным, словно само время выбрало именно этот час, самый тёмный и самый тихий.
Лакей принёс послание в покои Варвары Алексеевны на серебряном подносе, и некоторое время не уходил, точно чувствуя, что содержимое конверта важнее всего, что случалось в доме за последние недели. Молодой барыне пришлось отправить его прочь движением руки.
Граф Николай Иванович Шувалов писал:
«Любезный Пётр Алексеевич! Письмо ваше получил и прочёл с величайшим вниманием. Дело, о котором вы упоминаете, мне известно не понаслышке. Действительно, перед самой своей кончиной Константин Сергеевич говорил мне о девушке Анне, по воле его супруги получившей дворянское воспитание, которую намеревался отпустить на волю. Он сожалел, что не сделал этого раньше, укорял себя за промедление. Отчего мой старинный друг не сделал этого, когда имелась возможность, я не знаю. Готов выступить свидетелем в суде и подтвердить его слова под присягой. Ждите меня в последнюю неделю ноября. Прибуду к вам в Покровское, мы обо всем обстоятельно поговорим. Примите мои заверения в почтении к Вам и сестрице Вашей Варваре Алексеевне. Граф Николай Иванович Шувалов».
Варвара Алексеевна прочитала письмо дважды: сначала быстро, только чтобы узнать самое важное, потом медленно, вслух, будто хотела убедиться, что слова настоящие, и они не исчезнут спустя какое-то время. Молодая женщина не смогла сдержать слёз. Они проступили сами собой, тихие и тёплые, – не те слёзы, что жгут, а те, что омывают, солёные капли облегчения и надежды, которую она уже почти перестала питать и прятала в самый дальний угол души, чтобы не болело.
Немного успокоившись, молодая барыня подумала о том, что ее брат сделал совершенно правильно, попросив графа ответное письмо, если таковое будет, направить именно ей. Сам Пётр Алексеевич вернулся в Нижний Новгород, но не знал, где точно там остановится, и потому не мог обозначить конкретного адреса. К тому же испытывал опасение, что из-за его переездов послание может затеряться.
Собравшись с мыслями, Варвара Алексеевна взяла бумагу, обмакнула гусиное перо в чернильницу и принялась писать брату. Ее послание к нему было довольно лаконичным. Она сообщала о том, что направляет ему ответ графа Шувалова и попросила как можно скорее заняться делом несчастной девушки Анны. Затем запечатала конверт, вызвала лакея и велела, чтобы конюх Гришка как можно быстрее отвез письмо на почтовую станцию.
***
Пётр Алексеевич, едва узнав о содержании письма, не стал терять ни минуты и тут же отправился к стряпчему, накинув шубу прямо поверх домашнего сюртука. Тот внимательно изучил письмо и лишь тогда, аккуратно сложив и отложив в сторону, уверенно произнёс:
– Хочу обрадовать вас, Петр Алексеевич. Этого более чем достаточно. Суд не сможет игнорировать показания графа Шувалова. С таким свидетельством дело практически решено.
Проситель кивнул, надел цилиндр из бобрового фетра (подарок сестры на двадцатипятилетний юбилей), сжал лайковые перчатки в руке и вышел на морозный воздух с ощущением, которое его давно не посещало: что справедливость всё-таки возможна даже в такой стране, как Россия, где, в отличие от просвещённой Европы, до сих пор сохраняется рабство.
Петр Алексеевич еще не знал, что им предстоит длительное и трудная борьба за право Анны на свободу. Что противник достался им хитрый и жестокий, который готов пойти на многое, лишь бы остаться в своем праве владеть молодой девушкой. В таком же неведении о том, что содержание всех её писем буквально в этот же день становится известным мужу, пребывала и Варвара Алексеевна. Она даже подумать не могла, что, действуя по приказу Льва Константиновича, Марфа старательно вскрывает послания молодой барыни, переписывает их и приносит господину.
Для хозяина Покровского было бы проще заниматься этим самому, но он относился к подобным вещам с большой брезгливостью, считая, что человеку его высокородного происхождения не подобает пачкать руки. Потому он просто слушал все, что рассказывает ему Марфа.
Узнав от горничной о письме графа Шувалова, он пришёл в настоящую ярость, вдруг ощутив себя зверем, которого попытались обложить красными флажками. Если прислушаться, то даже слышал, как откуда-то снаружи дома кто-то кричит: «Ату его! Ату!» Барятинский заметался по кабинету, опрокидывал стулья, сшибая со стола предметы, бил посуду о паркетный пол с каким-то злым наслаждением, кричал, не выбирая слов и не заботясь о том, слышит ли его кто-нибудь.
– Граф! – орал он, захлёбываясь злостью. – Какой ещё граф? Я им покажу графа! Я всем покажу, как вмешиваться в мои дела!
Почти разгромив кабинет, Лев Константинович немного остыл, после чего загромыхал серебряным колокольчиком и велел немедленно явиться к нему Терентия Степановича. Тот явился скоро – молчаливый, плотный, с непроницаемым лицом, привыкшего исполнять любые поручения хозяина и притом не задавать лишних вопросов, поскольку за такое можно запросто оказаться на конюшне под плетьми.
– Слушай внимательно, – сказал молодой князь, тяжело дыша, упираясь кулаками в столешницу. – Граф Шувалов, давний приятель моего почившего отца, собирается в первой неделе декабря прибыть в Покровское. Здесь он собирается поговорить с моей женой. Они с Петром Алексеевичем объединились, чтобы свидетельствовать против меня в суде. Хотят, чтобы я отдал им вольную, подписанную батюшкой для горничной Анны. Старик последние годы был не в себе, из ума выжил, вот и совершил эту глупость. Я не намерен ему в этом потакать, даже после его кончины. Так вот. Найди лихих людей, пусть перехватят графа по дороге сюда. Не убивать – только припугнуть. Сделать так, чтоб развернулся и помчал обратно, забыв сюда путь навсегда.
– Слушаюсь, ваше сиятельство, – ответил Терентий, не поднимая глаз – то ли из привычной покорности, то ли потому что смотреть на хозяина в такую минуту было неловко даже ему.
– И смотри, чтобы всё прошло тихо. Если хоть что-то всплывёт – отвечать будешь ты. Головой.
Управляющий поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Лев Константинович остался один. Тишина навалилась на него сразу, как только щёлкнул замок. Он налил себе вина, выпил залпом, стоя, не садясь, затем налил снова и снова, – но вино не приносило облегчения, только притупляло мысли, не трогая их горькой сердцевины. Страх, перемешанный со злобой, только сильнее сжимал грудь, точно ржавый обруч, который затягивают с каждым часом всё туже. Он подошёл к окну и долго смотрел в темноту, не видя ничего, кроме собственного отражения в чёрном стекле.
***
Анна ничего не знала ни о письме, ни о замыслах Льва. Она, как и прежде, работала в поле, ждала отца и жила тихой, упрямой верой в скорые перемены – той, что держится не на доводах рассудка, а на чём-то более глубоком, что не умеет объяснить себя словами, но и не способно умереть.
Осенние поля лежали серые и усталые, небо низко нависало над горизонтом, и в этой скудной красоте было что-то похожее на её собственное ожидание – такое же безмолвное и упорное. Бывшая горничная не знала, что где-то уже плетётся заговор против её надежды, что чужая злоба уже нащупывает нити, за которые можно дёрнуть. Не знала, что всё может рухнуть в одно мгновение, внезапно и без предупреждения.
Анна просто ждала, работала и верила, потому что иной опоры у неё не было.
Тем временем в людской Марфа сидела на кровати, уставившись в стену невидящим взглядом. Она не хотела этого, но когда управляющий тяжело прошагал в кабинет барина, неслышно последовала за ним. Там, оглядываясь каждое мгновение, приложила ухо к двери и стала слушать. Слова про графа врезались в память острыми ножами. Когда князь заговорил про то, что надо молчать, кто-то словно толкнул Марфу: «Уходи немедленно!»
Она прошмыгнула в свою каморку, заперлась там и осталась стоять при свете свечи, ощущая, как гремит сердце. Вдруг ясно поняла, что пора делать выбор. Или прямо сейчас побежать к молодой барыне и рассказать всё, или, наоборот, промолчать. Первое бы означало предать своего единокровного брата, который к тому же по-прежнему её полновластный хозяин. Второе – предать Анну, для которой уже сделала однажды доброе дело, поддавшись порыву.
Марфа посмотрела на свои руки, будто ответ мог найтись там. Наконец резко развернулась и пошла к лестнице, ведущей на второй этаж, а оттуда – в правое крыло особняка, туда, где находились покои Варвары Алексеевны. Встав у двери, горничная трижды перекрестилась. Попросила у Бога помощи, лишь после этого постучала.
– Войди, – послышался голос.
Марфа приоткрыла дверь, напоследок бросив опасливый взгляд в коридор, вошла в комнату и закрыла за собой. Смиренно сложив руки на животе и опустив взгляд, произнесла:
– Барыня, простите меня, Христа ради, но я тут узнала кое-что…
Варвара Алексеевна, которая в это время занималась чтением книги, закрыла ее, положив между страницами сушеную веточку сирени в качестве закладки, и посмотрела на горничную.
– Говори, что там у тебя.
Девушка глубоко вздохнула.
– Лев Константинович велел управляющему найти лихих людей, чтобы перехватить графа, который собирается приехать к вам в гости. Я сама только что слышала, – она склонила голову, ожидая хозяйского гнева.
Варвара Алексеевна побледнела.
– Ты часом меня не обманываешь? Это не мой супруг тебя подговорил сказать мне все это?
– Вот вам крест, матушка барыня! – побожилась Марфа. – Не вру. Своими ушами слышала.
– Стояла у двери и подслушивала?
– Простите…
– Боже мой. Но как же он узнал о том, что граф приедет?!
Марфа замерла. Она вдруг поняла, что сейчас оказалась меж двух огней, и пламя каждого было способно сжечь ее дотла. С одной стороны, молодой барин, приказы которого она была вынуждена исполнять, в том числе читать всю исходящую от Варвары Алексеевны корреспонденцию. С другой стороны сама барыня, которой Марфе очень хотелось помогать. У горничной в какой-то момент даже закружилась голова от тяжести этих мыслей. Она с трудом удержала себя от того, чтобы не признаться Варваре Алексеевне во всех своих грехах.
– Простите, но я не знаю. Может, кто-то следил за вами?
– Может быть… Странно и другое. Зачем ты мне все это говоришь? – тихо спросила барыня, глядя на Марфу так, словно видела ее впервые. – Ты ведь всегда была на стороне моего мужа. А кроме того, тебе теперь известно, что он твой единокровный брат. Получается, ты против собственного брата собираешься пойти? Отчего же?
Марфа сжала губы, закусив их зубами. В этом молчании было что-то окончательное, как захлопнутая навсегда дверь.
– А теперь не буду. Он меня ударил. Я такого не прощаю, – придумала ответ.
Варвара Алексеевна подошла к ней и крепко сжала её руки – горячие, грубые, натруженные.
– Спасибо тебе, Марфа. Теперь ступай.
Когда горничная ушла, барыня собралась было написать записку брату, чтобы тот, в свою очередь, предупредил графа о грозящей ему опасности. Но вдруг подумала о том, что и это послание перехватят. Потому просто опустилась в кресло, закрыла глаза руками и расплакалась, Ощущай себя в ловушке.