«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 18
Пётр Алексеевич уехал из Покровского возмущенный до глубины души, но не сломленный. Он держал слово, данное сестре: стряпчего в городе нашёл быстро – молодого, но толкового, из обедневших дворян, который за умеренную плату согласился вести дело. Звали его Дмитрий Сергеевич Поздняков. Он выслушал Петра Алексеевича, пересмотрел бумаги (копии, которые успела снять Варвара Алексеевна до того, как Лев спрятал оригинал в железный ящик, просто переписав всё самое важное на обычную, не гербовую бумагу), и сказал:
– Что ж, полагаю, у нас с вами все получится. Как следует из Свода законов государства Российского. Вольная, подписанная помещиком при свидетелях, имеет законную силу. Если свидетели подтвердят, что подпись подлинная, суд встанет на нашу сторону. Но нужны веские доказательства. Бумага – это, разумеется, хорошо, но нужен ещё кто-то, кто видел эту бумагу своими глазами и может подтвердить, что Константин Сергеевич Барятинский подписывал её, простите за прямоту, в здравом уме и твёрдой памяти.
– У нас есть свидетели и на сей счёт, – сказал Пётр Алексеевич. – Варвара Алексеевна, моя родная сестра. Правда, была ещё ключница Марья Игнатьевна. Но она, к сожалению, недавно скончалась.
– Один свидетель – плохо, – печально сказал стряпчий. – Сестра – ваша ближайшая родственница, её показания могут счесть заинтересованными. Нужен кто-то со стороны. Кто-то, кому поверят.
Пётр Алексеевич задумался. И вдруг вспомнил.
– А ведь есть один человек! – воскликнул он. – Граф Николай Иванович Шувалов. Давний друг покойного князя. Они вместе служили в гвардейском полку ещё в молодости, потом всю жизнь дружили. Граф приезжал в Покровское за месяц до смерти Константина Сергеевича. Они говорили долго, о чём – не знаю. Но, может быть, старый князь рассказывал ему про вольную.
– Вот это свидетель! – искренне обрадовался стряпчий. – Как говорится, всем свидетелем свидетель! Граф, старый друг, незаинтересованное лицо. Если он подтвердит, что знал о намерениях покойного, суд будет на нашей стороне. Вы знаете, где его найти?
– В Санкт-Петербурге, – ответил Пётр Алексеевич. – Он живёт там постоянно. Я напишу ему письмо. Граф – человек честный, он не откажет.
Письмо Шувалову было отправлено в тот же день. Писал его Пётр Алексеевич долго, старательно подбирая слова. Объяснил, в чём дело, описал, как Лев Константинович, ставший полновластным хозяином всего, что было завещано ему отцом, ведёт себя недостойно по отношению к крепостным. В частности, мучает горничную Анну (заковал девушку в кандалы и сослал на мельницу), а также отказывается давать ход её вольной, – той самой, о которой сам Пётр Алексеевич узнал от Константина Сергеевича во время приватного разговора. Тогда же старый князь поделился тем, что рассказал однажды об этом своему старинному другу графу Шувалову.
В конце письма Пётр Алексеевич просил адресата подтвердить в суде, что старый князь говорил ему о своём желании дать Анне свободу.
Письмо ушло с нарочным в Санкт-Петербург.
***
В Покровском Лев Константинович тем временем не сидел сложа руки. Марфа, которая теперь часто заходила в кабинет под разными предлогами, донесла ему, что Варвара Алексеевна долго говорила со своим братом, и Пётр Алексеевич твердо вознамерился отправиться в Нижний Новгород и нанять там стряпчего, чтобы помог с судебной тяжбой против князя Барятинского.
Молодой барин отпустил Марфу и задумался. Ему показалось, что над его головой сгущаются тучи. Сначала Варвара Алексеевна отписала кому-то в столицу: тоже, видимо, с просьбой помочь Анне. Потом сама горничная отправила туда же кому-то послание, хотя было даже интересно узнать, кому именно и откуда у крепостной девки связи в Санкт-Петербурге. Теперь Петр Алексеевич задумал судиться.
Лев Константинович чувствовал себя окруженным предателями. Это и страшно злила его, и немного даже пугало. Ладно бы, если Иуды эти были откуда-то со стороны, так ведь нет же, отыскались в самом ближнем круге. «Хотя, если вспомнить историю, то именно те, кто ближе всего, чаще всего и предают», – подумал барин и вызвал Терентия Степаныча.
– Слушай, – сказал Лев Константинович. – Найди мне в городе человека, который умеет… убеждать самых упрямых. Деньгами, скажи ему, не обижу. Нужно, чтобы стряпчий, которого нанял Пётр Алексеевич, отказался от дела. А если не откажется – чтобы с ним случилось что-нибудь, что помешает ему работать. Причем очень надолго. И чтобы другие, глядя на это, подумали, что лучше бы им не связываться с тем просителем.
Управляющий степенно поклонился.
– Слушаюсь, ваше сиятельство. Есть у меня один человечек. Он за деньги всё сделает. Мать родную не пожалеет.
– Делай, – сказал Лев. – И проследи, чтобы никто ничего не узнал.
Терентий Степаныч вышел. Барин остался один. Налил себе вина, выпил. Потом достал из железного ящика ту самую вольную. Она была написана красивым, каллиграфическим почерком, с личной печатью и подписью отца.
«Я, князь Константин Сергеевич Барятинский, сим объявляю, что отпускаю на вечную свободу дворовую мою девку Анну, дочь Михайлы Львова, в доме моём состоявшую при горничных должностях.
Впредь ни мне, ни наследникам моим, ни родственникам, ни поверенным моим до неё, Анны Львовой, дела никакого нет и не будет. От службы всякой она увольняется совершенно и никаких повинностей в мою пользу отбывать не обязана. Жить ей дозволяется, где пожелает, записываться в какое ей угодно звание, вступать в законный брак по собственному избранию и распоряжаться собою и своим имуществом полновластно, как всем вольным людям.
Сию отпускную дал я без всякого за неё выкупа, единственно в знак доброй воли моей и уважения к честной её службе, а посему она, Анна Львова, со всеми ныне при ней находящимися пожитками и собственными её деньгами, буде таковые имеются, да будет отныне свободна навеки.
В том подписуюсь…»
Лев Константинович, скрипнув зубами, спрятал бумагу обратно, запер ящик и повесил ключ на шею.
***
В своей комнатёнке Марфа сидела одна. Другие девки давно ушли на кухню, и она осталась на постели, обхватив колени. В голове было пусто и темно. Слова Варвары Алексеевны всё ещё звучали в ушах: «Твой отец – старый князь». Она повторяла это про себя, как заклинание, но не могла поверить. Её отец – князь? А Лев, получается, единокровный брат? Тот самый, который ударил её, унизил, никогда не замечал и готовый при малейшем неповиновении отдать на конюшню, чтоб её там выпороли, или даже продать, как собаку?!
Марфа встала, подошла к мутному окошку, выглянула во двор. Лев Константинович выходил из дома, направляясь к конюшне. Она смотрела на него долго, прищурившись. «Брат, – подумала. – Родная кровь. Чудны дела твои, Господи! Как же всё это может быть такое?» Она повернулась к маленькой иконке, висящей на стене.
– О, Святая Марфа, ты чудотворная, прибегаю к тебе за помощью и полностью полагаюсь на тебя, что поможешь в моей потребности и будешь помощницей в моих испытаниях…
Пока молилась, заученно повторяя слова, всё думала о том, как же и теперь быть? Дать ли понять молодому барину, что они находятся в родстве, или лучше молчать об этом до скончания века, чтобы не опрокинуть на себя чашу его ненависти? Марфа не знала ответа. И это незнание мучило её больше, чем голод и побои.
– Покорно, слезно прошу, утешай меня в моей заботе и тяготе. Ради большой радости, которая наполнила твое сердце, когда ты в своем доме в Витании дала пристанище Спасителю мира…
***
В поле, куда отправили Анну, дни тянулись медленно. Она работала от зари до зари, пахала, боронила, ухаживала за ледащей лошадкой, – их единственной тягловой силушкой, которую следовало холить и лелеять, а иначе придётся самим впрягаться, и тогда долго не протянешь. Руки гудели, спина ныла, но она не жаловалась. Мужики, работавшие рядом, сначала смотрели на неё с недоверием – девка, долго не протянет, – но потом, видя её упорство, стали помогать. Кузьма, седой бородатый мужик, который командовал всеми, поначалу определил ей работу полегче – кормить лошадь, подносить воду и скудное пропитание пахарям. Но Анна не хотела поблажек.
– Не надо, дядя Кузьма, – сказала она. – Давайте мне то же, что и всем. Я справлюсь.
– Справишься? – Кузьма усмехнулся. – Ну, смотри, девка. Не жалуйся потом.
Она и не стала. Тяжко приходилось, но куда деваться? На то она и жестокая барская воля.
Через неделю после того, как Анну привезли в поле, туда приехал Гришка. Он разыскал Анну на краю поля, где она ворошила сено.
– Здравствуй, – сказал он, опасливо оглядываясь. – Письмо тебе. От батюшки Михайлы Львова.
Анна выронила вилы.
– Где он? – спросила она.
– Да всё там же, в Грибове, у кузнеца. Приходил в Покровское, искал тебя. Я сказал, что ты здесь. Сам-то он сюда поехать не может. Опасается, что Льву Константиновичу все обскажут, и как-бы на тебя его гнев не навлечь. Потому вот, держи, – он полез за пазуху, достал что-то завернутую в льняную тряпицу. Развернул. Внутри оказался листок бумаги.
Анна взяла его, развернула дрожащими руками. Буквы от волнения прыгали перед глазами. «Дочка, родная моя. Я тебя не брошу. Я собрал ещё денег, думаю, от них барин не откажется. Но надо еще немного. Ты только держись. Скоро приеду. Отец твой, Михайло Львов».
Девушка прижала клочок бумаги к груди и заплакала. Гришка стоял рядом и переминался с ноги на ногу, топча лаптями пожухлую траву.
– Так это... Может, передать чего?
– Не нужно, Гришенька, – вздохнула Анна. – Ступай себе с Богом, спасибо за всё.
***
Спустя три дня после того, как Гришка привозил записку от Михайлы, в деревню, где работала Анна, приехал Пётр Алексеевич. Он разыскал её у амбара, где она отдыхала после работы.
– Здравствуй, – сказал он. – Я нашёл способ тебя освободить. Есть один человек, который может помочь. Граф Николай Иванович Шувалов. Он старый друг твоего покойного барина. Они вместе служили в полку. Граф приезжал в Покровское незадолго до смерти старого князя, и тот рассказал ему, что хочет дать тебе вольную.
– А он согласится прийти в суд? – спросила Анна. – И будет говорить против молодого князя?
– Должен, – сказал Пётр Алексеевич. – Он человек честный. Я написал ему письмо в Петербург, объяснил всё. Осталось дождаться ответа.
– А если барин узнает?
– Лев Константинович уже знает, – усмехнулся Пётр Алексеевич. – У него везде уши. Кто-то донёс. Но теперь ему не отвертеться. Суд – не его вотчина. Там закон, а не барская плеть. Ты главное, здесь держись. Скоро все плохое закончится. И вы вместе с батюшкой уедете отсюда, куда глаза глядят.
Пётр Алексеевич пообещал вернуться и уехал. Анна осталась одна. Сидела на лавочке, смотрела на облака и вспоминала. Да, некоторое время назад приезжал старый граф. Они вместе с Константином Сергеевичем гуляли по парку, ездили на охоту. Потом долго сидели в малой гостиной. Анна несколько раз приносила им туда кофе. Два господина вели спокойный задумчивый разговор. Когда горничная вошла, старый барин показал на нее своему гостю и сказал: «Вот и она, та самая Анна, о которой я тебе рассказывал».
Гость посмотрел на нее внимательно и одобрительно покачал головой. Тогда девушка еще не знала, что это означает. Но теперь догадалась. Князь Барятинский рассказал своему давнему другу, что собираются ее отпустить. «Ах, что же вы раньше-то этого не сделали, барин», – печально подумала Анна.