Дарья Десса. Авторские рассказы
Трое в лодке. Часть 1
Эта история случилась не со мной, но, кажется, прожита мной до последней запятой. Ее рассказала моей маме тетя Вера – институтская подруга. Они сидели у нас на кухне, и за окном моросил бесконечный ноябрьский дождь, барабаня по жестяному отливу. В чайнике забулькало, мама заварила свой фирменный черный с душицей, и по крошечной кухоньке плыл терпкий, домашний, совсем не ноябрьский дух. Я пила чай с ними, обхватив горячую кружку обеими ладонями, и старалась не дышать, чтобы не спугнуть этот странный, горьковатый, но светлый рассказ взрослой женщины.
Тетя Вера говорила спокойно, чуть устало, иногда замолкала, глядя в темное стекло, где отражались наши лица и желтый абажур над столом. А я слушала и представляла все до мельчайших подробностей: тяжесть этих коробок, запах гари, детские руки, трогающие казенные папки в пыльном кабинете. И теперь, много лет спустя, я хочу записать эту историю так, как будто она произошла со мной. Как будто сама сижу в той кухне, уставшая, но несломленная, и рассказываю двум близким людям о том, как иногда судьба подкладывает нам под ноги мраморную плитку, а потом сжигает детские коляски, чтобы отвести беду руками обычных тетенек из собеса.
***
– Ты знаешь, Лена, – начала тетя Вера, откусывая кусочек шоколадки и запивая чаем, – когда я родила третьего, думала, что меня уже ничем не удивить. Никакими фокусами этого мира. Стала вроде как закаленная. Старший – с шилом в одном месте, средняя – с характером генеральши, а тут еще и Ксюша, маленькая, орущая по ночам, требующая грудь каждые полтора часа. Я была, как старая гвардия: меня бомбили, обстреливали, но всё равно выжила. Но судьба, как оказалось, приготовила мне персональное испытание на прочность прямо на пороге собственной квартиры.
Выписали меня из роддома под вечер. День был серый, ватный, февральский. Муж Сережа, счастливый и перепуганный, вез нас в машине. Я сидела сзади, прижимая к себе конверт с Ксюшей, и смотрела, как мимо проплывают замерзшие ветки деревьев. В голове было то самое послеродовое «ничего-не-понимаю», смешанное с эйфорией: наконец-то домой, в свою постель, к привычным запахам. Старших предусмотрительно отправили к бабушке в соседний город, чтобы я могла хоть пару суток прийти в себя. Мне казалось, еду в тихую гавань.
Сережа подогнал машину к подъезду, помог мне выбраться. Сумки с вещами, переноска с младенцем, пакеты с подгузниками, купленными по дороге. Ты же знаешь, Лена, этих мужчин: всё купил и приготовил, кроме самого главного. Мы поднялись на наш третий этаж, и я, тяжело дыша (швы еще давали о себе знать), замерла перед дверью квартиры.
Её не было. Точнее, дверь имелась, но подойти к ней оказалось невозможно. Вся площадка заставлена коробками. Высокими, плотными, картонными, перетянутыми пластиковой лентой. Они стояли в несколько рядов, громоздились друг на друге. Как говорится в таких случаях: ни пройти, ни проехать. Я протянула руку и толкнула одну. Коробка не поддалась, словно была намертво приклеена. На самом деле оказалась страшно тяжёлой.
– Сережа, – прошептала я, чувствуя, как в поясницу стреляет болью, а в груди закипает какая-то нечеловеческая, вселенская усталость. – Что это?
Муж, у которого на лбу от напряжения выступила испарина, обошел коробки по кругу и констатировал очевидное:
– Плитка. Керамогранит.
– Чья?!
– Понятия не имею. Точно не наша. У нас ремонт закончился два года назад, я остатки перенёс в гараж. Может, соседи? Ремонт делают, заказали доставку, им и привезли сюда. Самих, наверное, дома не было. Вот и выгрузили.
Но на коробках не было ни записки, ни накладной. Только горы тяжеленного, матового, серо-бежевого керамогранита, который занял все пространство так, что открыть дверь не представлялось возможным – только если спихнуть коробки. Но если так сделать, то вся плитка внутри переколется. Потом придется возмещать ущерб, а делать этого совершенно не хотелось.
– Домой хочу, – сказала я, и голос мой дрогнул. Ксюша в переноске завозилась, захныкала, почуяв мамино настроение.
Сережа, который вообще человек находчивый (у него профессия такая – из любой ямы выход искать), вздохнул, поставил сумки на пол, привалил их к коробке с плиткой и сказал гениальную фразу:
– Ну, я через окно.
– Через какое?!
– Пройду через квартиру соседей.
Ты представляешь, Лен? Муж, который только что забрал жену с новорожденной дочерью из роддома, решил выполнить рискованный трюк. Благо, квартира наша на третьем этаже, и балконы рядом – между ними около метра всего. А еще спасибо соседям, которые в этот момент оказались дома. В общем, Серёжа перебрался, открыл балконную дверь (она у нас не запирается, просто на защелке). Потом отпер дверь изнутри, я передала ему дочку, затем перебралась с его помощью сама.
Оказавшись в квартире, я села в коридоре на пуфик, прижала Ксюшу к груди и разревелась. Ну, ты знаешь, Лена… Тихо, беззвучно, как плачут взрослые уставшие женщины – одними глазами, чтобы не разбудить ребенка. Сережа топтался рядом, не зная, куда деть руки.
Мы посидели так минут пятнадцать. Ксюша взяла грудь, потом снова уснула. Я переложила ее в кроватку, вернулась в коридор и посмотрела на гору коробок, через которую теперь нам предстояло выбираться из дома.
Вот знаешь, что такое «тоска»? Это не когда грустно. Это когда ты смотришь на серую плитку в коробках, перегораживающую тебе путь в мир, и понимаешь, что у тебя только что родился третий ребенок, ты плохо себя чувствуешь, а твой муж теперь – житель вентиляционной шахты, проникающий в дом через фрамугу.
Я потосковала ровно час. Ровно столько, сколько потребовалось Ксюше на очередное кормление. А потом, перепеленав ее и уложив, встала, пошла на кухню и нашла там чистый лист бумаги и черный маркер.
– Сережа! – крикнула в сторону балкона, где муж курил, наполовину высунувшись в окно, как квартирный домовой, чтобы дым внутрь не тянуло. – Иди сюда.
Он явился с запахом морозного воздуха и табака.
– Что ты делаешь? – спросил, глядя, как я вывожу печатными буквами короткое и емкое сообщение.
– Пишу объявление. Вот, читай: «Продается керамогранит. Двадцать коробок. Недорого и срочно. Причина: не пригодился». Дальше адрес, без телефона, чтобы понапрасну не названивали.
– Ты с ума сошла? – округлил глаза Сережа. – Это же чужая плитка! Вернется хозяин, нас посадят!
– Сереж, – сказала я тем тоном, который не терпит возражений и который появляется у женщин после третьих родов. – Либо хозяин вернется в течение суток и уберет это, либо я ее продам. Хоть за копейки. Пусть приезжают и забирают. Нам нужен свободный проход. У нас младенец. А если пожар? Мы выпрыгивать будем? Делай копии, бери скотч и иди вешай на все подъезды. На каждый столб, на каждую дверь.
И он пошел. Потому что спорить со мной в тот момент было бесполезно – во мне говорила не логика, а инстинкт самосохранения загнанной в ловушку кормящей матери.
Прошло, наверное, часа два. За окном стемнело окончательно. Я сидела в кресле, кормила Ксюшу и тупо смотрела сериал без звука. Вдруг в дверь позвонили. Да так звонко, яростно, с подвыванием – дзи-и-и-и-и-инь! – что Ксюша вздрогнула.
Я, с трудом поднявшись, приоткрыла дверь на длину цепочки. В щели увидела красное, потное, взволнованное лицо немолодого уже мужчины с черными, как смоль, бровями и акцентом, который с головой выдавал в нем жителя Кавказа.
– Што это?! – заорал он, потрясая в воздухе моим объявлением, сорванным с двери подъезда. – Што это ви мнэ пишэтэ?! Это мой плитка! Мой!
– Здравствуйте, – сказала я ледяным голосом снежной королевы. – Очень приятно. А почему ваша плитка стоит под моей дверью?
– Я ставиль! Нэмного! На два дня! Я дэлаю рэмонт! У миня нэ было сил таскат ее дамой! Два дня нада!
– Уважаемый, – я приоткрыла дверь пошире, чтобы он увидел стоящую в комнате детскую кроватку. – Нас сегодня выписали из роддома. У меня младенец. Я в дом войти не могла. Муж через окно лазил. Хотите, полицию вызовем? Будем измерять ширину эвакуационных проходов? По СНиПам и ГОСТам?
Кавказец замолчал. Посмотрел на мои круги под глазами, на детские пеленки, висящие на сушилке в коридоре, на мой измученный вид и вдруг переменился в лице. Краска гнева ушла, уступив место искреннему, почти мальчишескому ужасу.
– Проститэ! Проститэ, пажалуста! Я нэ зналь! Сэйчас всё уберу!
И он убрался прочь с прытью, которой позавидовал бы молодой олень. Через двадцать минут во дворе послышался мотор грузовой «Газели», затем топот ног за дверью. Коробки исчезали одна за другой. Кавказец, срывая спину, таскал их сам, не доверяя грузчикам, и все поглядывал на мое окно, будто боялся, что я сейчас высунусь с пулеметом.
Когда последняя коробка уехала, и подъездная площадка снова стала просто грязной и обшарпанной, но свободной, сосед позвонил в дверь еще раз. Я открыла. Он стоял, держа в руках бутылку вина и коробку дорогих шоколадных конфет.
– Это вам. Дэтям. Для молока. Извинытэ старого дурака.
Я взяла, – не сильно хотела, просто не было сил отказываться. И потом, закрыв дверь, подумала, что вот еще один хороший момент в жизни. Сосед оказался не упрямым, а вполне разумным человеком. А ведь мог бы начать спорить, ругаться и так далее. В этом случае, скорее всего, закончилось бы его с Сережей дракой. Оно мне надо?
Прошло время. Много или мало – кто его разберет в декрете? Дни сливаются в одну бесконечную череду стирок, прогулок, каш и бессонных ночей. Ксюша подросла, перестала орать по ночам, научилась сидеть и смотреть на мир огромными синими глазищами. Мы поменяли тяжёлую зимнюю на легкую прогулочную коляску. Хорошая такая, маневренная, с большими колесами, непромокаемая.
Поскольку живем мы на третьем этаже без лифта, а тащить каждый раз коляску наверх – это отдельный вид спорта, доступный только тяжелоатлетам, мы нашли компромисс. В нашем подъезде, сразу за дверью с кодовым замком, был такой закуток. Небольшое пространство между тамбуром и лестничным пролетом, закрытое от сквозняка и посторонних глаз. Там уже стояли два велосипеда с девятого этажа и чьи-то санки. Поставили туда и мы свою коляску. Места она много не занимала, под ногами не путалась. Дом у нас старый, контингент спокойный, кодовый замок на двери – чужие не ходят. Я успокаивала себя тем, что так делают все мамы в мире, где нет пандусов и грузовых лифтов.
Ксюше исполнилось два с половиной. Наступил тот самый день, когда я, собрав волю в кулак и документы в папку, решилась на отчаянный шаг: поставить младшую дочь в очередь в детский сад. Потому что еще совсем немного времени пройдет, и мне понадобится возвращаться на работу. Очень не хотелось и дальше сидеть в декретном отпуске. Я от пребывания дома начала сходить, кажется, с ума.
К тому же Сережу незадолго до этого сократили. Их госпредприятие приказало долго жить, всем сотрудникам выдали жалкие копейки и отпустили на все четыре стороны. В городе работы для мужчины его специальности не было от слова совсем. Мы проедали накопления, которые должны были пойти на зубы старшему и на куртку средней. Я сидела пятый год в декрете. Трое детей. Ипотека. Крутись, Вера, как хочешь.
В то утро я встала рано, с твердым намерением вырваться из этого замкнутого круга. На мне было мое единственное «приличное» платье – темно-синее, трикотажное, которое купила еще до первой беременности и оно героически налезало на мою послеродовую фигуру, правда, сидело уже в натяг, как футляр. Ксюшу одела в самое красивое розовое платьице, повязала бант. Старших отправила в сад и школу, Сережа ушел обивать пороги биржи труда. Мы остались вдвоем.