Дарья Десса. Авторские рассказы
Трое в лодке. Часть 2/2
Я собрала справки: паспорт, свидетельство о рождении, медицинский полис, СНИЛС, ИНН – целый томик документов, который аккуратно сложила в папку. Взяла сумочку, ключи, телефон. Ещё раз проверила, не забыла ли выключить утюг, для чего тайком (не хватало еще, чтобы дочка увидела, сразу бросится повторять) сунула вилку в нос. Неглубоко, но так, чтобы запомнить: если вилка там побывала, то она явно не в розетке. А то ведь, когда у тебя трое детей, можно имя своё позабыть.
– Ну что, Ксюшенька, – сказала я дочери, которая серьезно смотрела на меня со своих высоких ходунков, – поехали в контору. Записывать тебя в детский коллектив. Маме на работу надо. Я очень тебя люблю, но если просижу дома ещё хотя бы полгода, стану в полнолуние выть с балкона.
Я открыла входную дверь квартиры, спустилась на первый этаж и толкнула тяжелую подъездную дверь, ведущую в тамбур с колясками. В нос мгновенно ударил запах горелого пластика, жженой резины и перегретого металла. Резкий, ядовитый, от которого сразу же запершило в горле. Я задержала дыхание, шагнула вперед и увидела картину маслом.
Наша коляска догорала. Она стояла не в углу, а почему-то посередине закутка, черная, скрюченная, осевшая набок. Колеса оплавились и растеклись по бетонному полу вонючими лужами. Ткань прогулочного блока, которую я вчера еще стирала вручную, вздулась черными пузырями. От каркаса шел сизый, удушливый дымок. Язычки пламени уже угасли, но кое-где еще тлели розовые искорки синтепона.
Я стояла в полном шоке и смотрела. В голове было пусто. Ни злости, ни слез, ни истерики. Только какая-то странная, звенящая тишина. Как в вакууме. Ксюша дернула меня за рукав и показала пальчиком:
– Мама, бо-бо? Ляля ка-ка?
– Да, доча, – ответила я, и голос мой прозвучал спокойно, даже буднично. – Ляля сломалась. Пойдем.
Я отодвинулась от того, что ещё совсем недавно было нашей коляской, взяла дочь на руки и вышла на улицу. Воздух снаружи показался мне кристально чистым, хотя пахло обычными городскими ароматами: выхлопными газами вперемешку с мокрым асфальтом и землей. «Что ж, – подумала я. – Если нельзя прогуляться, то поездку на машине никто не отменял, по крайней мере, её-то не сожгли».
Я отнесла Ксюшу в машину, пристегнула в детское кресло, села за руль. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали, потому как у многодетных матерей психика закаляется, как сталь. Я завела мотор, поставила переключатель режима на «D».
– Ну, маленькая, – сказала я дочери, глядя на нее в зеркало заднего вида. – Зато погода хорошая. Поехали в контору.
И мы отправились. Ехали молча, только Ксюша напевала песенку. Точнее, мурлыкала что-то, напоминающее нечто среднее между «Облака – белогривые лошадки» и «Хорошо бродить по свету с карамелькой за щекою». Аккуратно ведя машину, я думала о том, кто мог поджечь коляску. Подростки? Сосед-алкоголик, уронивший окурок? Или просто какой-то злой человек, которому помешала стоящая в углу детская вещь?
Я не знала. И, как ни странно, мне было все равно. У меня в сумочке справа на пассажирском сиденье лежали документы для поступления в садик, и эта цель была важнее сгоревшей коляски. Денег на новую все равно не было. Ходить будем ножками. Так даже для здоровья полезнее. Несмотря на городской воздух.
Контора, куда мы ехали, располагалась в старом здании, похожем на Дом культуры советских времен (я даже не удивлюсь, если вдруг окажется, что когда-то оно там таким и было). Лестницы с высокими каменными ступенями, запах пыли и влажной штукатурки. Нужный кабинет находился на втором этаже, в конце длинного коридора с лампами дневного света, которые жужжали, как потревоженный шмель.
Я открыла дверь. Внутри оказались три чиновницы. Они сидели в ряд за столами, заваленными пухлыми папками-скоросшивателями. Обычные тетеньки бюрократического толка, уставшие, с устойчивой мизантропией и потухшими глазами. У одной на столе стояла кружка с надписью «Самая лучшая бабушка», у другой вязался носок на спицах, у третьей на носу сидели очки на цепочке, через которые она полупрезрительно смотрела в монитор компьютера.
– Здравствуйте, – сказала я. – Мы на постановку в очередь в детский сад. Фамилия моя – Березина.
Все трое одновременно повернули к нам глаза, просканировали взглядами сначала меня, потом дочку.
– Проходите, присаживайтесь, – кивнула та, что с очками, указывая на стул.
Я села, посадив Ксюшу на колени. Дети у меня, слава богу, спокойные. Старшие иногда шкодят, но младшая просто ангел. Ксюша не баловалась, не кричала, не хватала со стола канцелярские принадлежности, чтобы превратить их в игрушки. Она сидела, как маленький памятник послушанию, и с интересом рассматривала кабинет, словно это был музей. Особенно ее заинтересовала высокая пальма в кадке в углу и большой, во всю стену, стенд с фотографиями улыбающихся детей в одинаковых панамках.
Я выложила на стол папку с документами.
– Значит так, Березина Вера… – начала женщина, листая мои бумаги. – Пятый год в декрете… Трое детей… Место жительства… Так-так…
Она подняла на меня взгляд поверх очков.
– Голубушка, вы понимаете, что очереди в нашем районе на год вперед? В ближайшие сады мест нет от слова совсем. Могу предложить только в другой район, но вам ездить будет очень неудобно. Далеко, плюс пробки… А если на метро, то сначала до станции пешком, потом две остановки, после ещё пешком.
Я вздохнула. Знала и была готова. Некоторые много лет, чтобы работать в нашем городе, ездят сюда на перекладных, в том числе на электричках, которые, насколько мне известно, по утрам и вечерам набиваются плотнее, чем сельди в бочку. И вдруг, пока я сидела и ждала, когда чиновница заполнит какую-то внутреннюю форму, внутри меня словно прорвало какую-то трубу. Не ту, где соленая вода разного типа, а ту, где эмоции.
Я ведь держалась. Уже сколько времени терпела эту жизнь, сцепив зубы. Всё началось с той злосчастной плитки в подъезде, а дальше было столько всего! Сегодня в чашу моего терпения добавился еще один камешек в виде сгоревшей коляски. И вот, сидя в этом скучном кабинете с видом на пыльную пальму, я вдруг решила, что больше не могу и не хочу быть железной.
Взяла и… улыбнулась. Это была странная эмоция. Мягкая, горькая, похожая на корочку сначала подгоревшего, а потом кем-то размоченного хлеба.
– Вы знаете, – сказала я, обращаясь ко всем трем женщинам сразу, поглаживая Ксюшу по голове. – Я пятый год в декрете. Мужа уволили. Денег страшно мало. Я очень хочу выйти на работу. Безумно просто. Я уже забыла, что такое выйти из дома не за хлебом и не на детскую площадку.
Чиновницы перестали заниматься своими делами. Та, что вязала носок, положила спицы на стол. Та, что с очками, сняла их.
– И знаете, что самое смешное? – продолжила я тем же ровным, улыбающимся голосом, будто рассказывала анекдот. – Сегодня собиралась к вам ехать. Одела Ксюшу в лучшее платье, сама накрасилась. Выхожу в подъезд – а наша коляска догорает. Вот прямо там, в подъезде, кто-то ее поджег. Стоит, вся черная, и дымится. Даже смешно, – я тихонько рассмеялась. Коротко, нервно, но вполне искренне.
В кабинете повисла звенящая тишина. Было слышно, как за окном чирикает воробей и как гудят три системных блока и столько же источников бесперебойного питания. Чиновницы переглянулись, а потом уставились на меня. Никогда не забуду эти взгляды. Они были наполнены не жалостью, которая унижает, а пониманием. Глаза у них стали большими, круглыми, и я почему-то подумала про монету в пять рублей – такие же блестящие и серьезные. В лицах бюрократок читалась какая-то древняя, генетическая женская солидарность.
Та, что с очками, просто кивнула каким-то своим мыслям, сделала пометку в журнале и сказала:
– Оставьте номер телефона, Вера. Мы вам позвоним. Идите домой, берегите малышку.
Я оставила номер, попрощалась и вышла. У меня не было никаких надежд. Думала, это стандартная фраза. «Мы вам позвоним» – ритуальное заклинание чиновников, означающее «идите с миром и не возвращайтесь» или, как сказал однажды один из них (пожалуй, квинтэссенция бюрократа): «Денег нет, но вы держитесь».
***
Прошел месяц. Сережа нашел, наконец, подработку грузчиком в мебельном магазине. Это привнесло в нашу жизнь определенную стабильность, поскольку зарплату ему выдавали после каждой смены наличными. Ксюша научилась говорить фразу «мама, дай ням-ням». Старшие радовали хорошими отметками, поведением и отсутствием частых заболеваний ОРВИ, потому что я уже по своему опыту знала: стоит одному затемпературить, как спустя неделю вся квартира превращается в полевой лазарет, где все чихают, кашляют и пускают сопли.
Стояла промозглая весна, снег сошел, обнажив прошлогоднюю грязь и окурки. О сгоревшей коляске я почти не вспоминала – мы гуляли пешком вокруг дома, благо Ксюша уже хорошо топала ножками. И вот в четверг, когда я варила макароны с сыром (самое бюджетное блюдо для многодетной семьи, особенно если сыр покупать в гипермаркете по скидке), зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской.
– Вера? – раздался в трубке бодрый, деловой голос. – Это из отдела образования. По вашему вопросу о детском саде.
– Да, – ответила я, выключая газ под кастрюлей. – Слушаю вас.
– Места есть, Вера. Но предупреждаю сразу: они в разных садах, в разных районах города. Очень далеко друг от друга. На разных ветках метро. Какое ни выберете, всё равно будет неудобно возить. Вы согласны?
– На что угодно. Куда скажете, туда и пойду. Хоть в другой конец Москвы.
– Напомните ваш адрес.
Я продиктовала. В трубке повисла пауза. Чиновница, видимо, сверялась с картой или базой данных.
– Подождите, – сказала она. – Вы живете на пересечении улиц Парковой, Лесной и Заречной?
– Да. Дом угловой. Стоит на стыке трех районов. У нас вход с одной улицы, а окна на две другие выходят.
– Вера, – голос женщины потеплел. – А вы знаете, что оба садика, в которые мы вас распределили, находятся в пятнадцати минутах ходьбы от вашего дома? Просто они относятся к соседним районам. Формально – это другая территория. Но фактически – через дорогу перейти. И не надо ездить на метро.
Я опустилась на табуретку.
– Да ладно, – выдохнула изумлённо.
– И школу для старшего сына мы тоже посмотрели. Есть замечательная гимназия в соседнем квартале. Тоже формально не ваша по прописке, но по факту – ближайшая к дому. У них как раз добирают класс. Места есть.
Я молчала. В горле стоял ком размером с ту самую коробку с плиткой.
– Спасибо, – прошептала. – Спасибо вам огромное.
– Не нам спасибо, – вдруг сказала женщина в трубке, и в голосе ее мелькнула улыбка. – Передайте привет вашей спокойной дочке. Она у вас удивительный ребенок, еще ни один так примерно в нашем кабинете себя не вел.
Я рассмеялась сквозь слезы. Повесила трубку, посмотрела на Ксюшу, которая сосредоточенно возила ложкой по столу, представляя, видимо, что это кораблик. Только сейчас до меня дошло. Бог помог. И те женщины не забыли. Они переглянулись тогда, в кабинете, и их глаза, похожие на пятирублёвые монеты, вобрали в себя всю мою боль, усталость и этот запах гари от сгоревшей коляски. И они, простые тетеньки в очках и с вязанием, сделали то, что не могли ни законы, ни правила – просто по-человечески договорились. Обзвонили смежные районы, нашли лазейки, заполнили необходимые бланки.
Я сидела на кухне, гладила дочь по голове и думала о том, как странно устроена жизнь. Сначала тебе под дверь ставят неподъемную плитку, перекрывая выход. А потом, когда ты уже готова ко всему, сжигают твою старую коляску. И ты думаешь: «Господи, ну за что?!» А оказывается, это просто кто-то наверху расчищал тебе путь. Чтобы сжечь старое и освободить место для нового. Чтобы эти три женщины смогли увидеть, что тебе действительно нужна помощь.
С тех пор прошло много лет. Ксюша уже школу заканчивает, старший в институте. Сережа работает, я тоже нашла хорошее место, и деньги в семье водятся. Но каждый раз, проходя мимо стыка трех районов и видя эти два детских садика через дорогу, мысленно желаю здоровья и счастья тем трем женщинам из кабинета с пальмой. Они спасли меня тогда своим молчаливым пониманием и пусть немного чиновничьей, но такой человеческой добротой. Спасибо им.
***
Тетя Вера замолчала. Кружка с чаем в ее руках давно остыла. За окном все так же барабанил дождь. Мама моя сидела, подперев щеку рукой, и в глазах у нее стояли слезы. А я, допивая последний глоток, поняла, что запомню эту историю на всю жизнь. Не из-за плитки или коляски, а из-за того, что иногда, чтобы тебе помогли, нужно просто улыбнуться и сказать правду. И тогда даже глаза строгих тетенек на бюрократических должностях, возможно, станут размером с большую монету и разглядят в тебе не просто просителя, а живого человека.