Дарья Десса. Авторские рассказы
Скалолазка
Её привезли около полуночи. Я дописывала историю пациента с ожогом предплечья. Медсестра Катя Скворцова просунула голову в дверь ординаторской:
– Эллина Родионовна, девочка. Лет двенадцать. «Скорую» сама вызвала. Они уже подъезжают.
– Сама?
– Именно. Упала откуда-то, – ответила старшая медсестра. – В первую смотровую?
– Да.
Я отложила ручку, сдвинула документы в сторону, потом прошла в указанное место. Девочку аккуратно переложили на стол. На ней были грязные кроссовки и джинсы, кофта с порванным на плече рукавом. Пациентка дышала часто и поверхностно. Глаза открыты, взгляд мутноватый, но сознание сохранено. На вопросы отвечала, хотя медленно и словно через усилие.
– Как тебя зовут? – спросила я, подходя к столу и поправляя защитные очки.
– Алиса.
– Фамилия?
– Семёнова. Алиса Семёнова.
– Сколько лет, Алиса?
– Двенадцать.
– Ты знаешь, где ты находишься?
– В больнице.
– Хорошо, Алиса, а теперь расскажи нам, что с тобой случилось.
Девочка поморщилась и чуть повела правым плечом. Я заметила асимметрию надплечий и характерное положение – левая рука прижата к туловищу и поддерживается правой. Перелом ключицы, скорее всего, в средней трети. Классика. Точнее подскажет только рентген.
– Упала, – сказала Алиса.
– Откуда?
Она помолчала. Взгляд ушёл куда-то в потолок, словно там была написана подсказка.
– С козырька подъезда.
– А на козырёк как попала?
Пауза стала длиннее. Мы с Катей Скворцовой ждали ответ, глядя на девочку. Когда люди делают такие остановки, прежде чем ответить на простой вопрос, это означает, что они совершили какой-то неблаговидный поступок и теперь боятся в этом признаться.
– Из окна кухни, – ответила Алиса.
– Так, хорошо, ты выбралась из окна, – повторила я без вопросительной интонации. – С какого этажа?
– С пятого.
Катя Скворцова изумленно покачала головой, прошептав «Ничего себе…» Мне, откровенно говоря, захотелось сделать то же самое.
– Так, Алиса, и что было дальше?
– С козырька я сама спрыгнула. Потому что никто не шёл.
– Кто не шёл?
– Вообще никто. Я кричала, но там никого не было. А телефон остался в квартире. Пришлось спрыгнуть, чтобы до соседей дойти.
Мы со старшей медсестрой переглянулись. Ребенок явно начал заговариваться. Я взяла фонендоскоп и начала осмотр. Дыхание выслушивалось с обеих сторон, хрипов нет. Гемодинамика стабильная. Зрачки одинаковые, реакция на свет сохранена. Следов алкоголя или иных веществ нет, но точнее скажут анализы. Неврологический дефицит? Пока не очевидно, но после падения с такой высоты черепно-мозговая травма практически гарантирована, даже если внешне девочка в сознании и отвечает более-менее связно. Светлый промежуток никто не отменял.
– Алиса, покажи, где болит.
– Плечо. И голова.
Я осторожно пальпировала область ключицы. Деформация, локальная болезненность, крепитация – перелом, без вариантов. Но что удивительно: я прошлась по рёбрам, по позвоночнику, по тазовым костям, по всем четырём конечностям. Нигде больше отёка, гематом, патологической подвижности. Даже предплечья целые, а ведь при падении с высоты люди инстинктивно выставляют руки и получают классические переломы лучевой кости в типичном месте. У этой – ничего. Только ключица и голова.
– Алиса, – я села на край каталки. – Расскажи мне подробно, как ты оказалась на козырьке.
Она вздохнула. Видно было, что рассказывать стыдно, но боль и страх перед больницей перевешивали.
– Мама ушла в ночную смену. Она в пекарне работает, уходит в девять, приходит в шесть утра. Меня закрыла на ключ.
– Одну дома?
– Одна. Я обычно сплю уже, уроки делаю и сплю. А тут девчонки со двора пришли, стали в окно кричать. У меня окно выходит во двор, пятый этаж. Кричат: «Алиска, выходи гулять».
– И что ты?
– Я сказала, что меня закрыли. Они смеяться начали, говорят: «Ну ты и маменькина дочка, в двенадцать лет под замком сидишь», – она замолчала, прикусив губу. Пальцы свободной руки теребили край джинсов.
– И я им сказала, что мама разозлится и меня накажет, если выйду, – продолжила Алиса почти шёпотом. – Что она меня запирает специально, чтобы с ними не дружила. Я наврала. Мама хорошая. Она просто боится, что куда-нибудь полезу…
– Дальше.
– Там Лерка со второго подъезда, она в девятом классе. Она говорит: «Фигня, меня тоже запирали, я из простыней верёвку связала и спустилась. Говорит, это вообще легко, главное узлы крепкие вязать».
– И ты связала.
– Да. Я три простыни достала из шкафа. Разрезала ножницами на полосы. Связала двойным узлом. Привязала к батарее под окном. Батарея чугунная, тяжёлая.
– Это я понимаю. Ты проверила, на сколько хватит длины?
Алиса опустила глаза.
– Нет. Я думала, на весь дом хватит. Ну, простыней же много. Только когда уже спускалась, поняла, что они короткие. До третьего этажа спустилась, и всё. Дальше конец болтается.
– И что ты сделала?
– Зависла. Держусь, а руки уже слабые. Вверх лезть сил нет. Лерка снизу кричит: «Прыгай! Я с такой высоты сто раз прыгала, ничего не будет. Тут всего-то метра три, мы в школе с такой высоты на физкультуре спрыгиваем».
Я посмотрела на Катю Скворцову. Она прикрыла глаза и медленно покачала головой.
– И ты прыгнула, – сказала я.
– Я не хотела. Но руки сами разжались. Даже не поняла как. Просто вдруг лечу. И приземляюсь на козырёк над первым этажом. Он бетонный, грохнуло так, что в подъезде собака залаяла.
– Что потом?
– Лежу. Спина болит, плечо болит. Голова гудит. Смотрю на небо. Лерка с девчонками постояли внизу, посмотрели на меня. Она сказала: «Живая, и хорошо. Тебя ждать?» Я не ответила, было очень больно, и тогда они…
– …ушли гулять без тебя.
– Да. Я их звала, но они уже за угол завернули. Я минут двадцать лежала на козырьке. Может, полчаса. Потом встала кое-как. С козырька до земли метра полтора, я спрыгнула. Пошла к соседнему подъезду, позвонила в дверь тёте Марине. Попросила телефон. Вызвала «Скорую».
– А маме позвонила?
Алиса замотала головой.
– Нет. Мама на работе, она трубку не берёт, когда печёт, у неё руки в тесте. Я хотела, чтобы «Скорая» сначала приехала.
Я закончила осмотр. Сняла перчатки, бросила в контейнер. В смотровую заглянула Великанова, молодой ординатор, которую я курировала последние три месяца. Ольга была из тех, кто в двадцать пять лет выглядит на двадцать, а устаёт как сорокалетний хирург после суток. Тёмные волосы собраны в тугой хвост, под глазами синева.
– Эллина Родионовна, я слышала, у нас девочка с падением с высоты. Что смотреть?
– Иди сюда, Оль, посмотри сама, – сказала я. – Травма интересная. Спустилась с пятого этажа до третьего на простынях, оттуда прыгнула на козырек над входом в подъезд, потом на землю. Перелом ключицы слева, подозрение на ЧМТ. Больше ничего. Конечности целы, рёбра целы, таз цел, позвоночник безболезненный при пальпации. Это вообще чудо какое-то.
Ольга подошла к столу, недоверчиво оглядела Алису. Потом посмотрела на меня.
– Пятый этаж. Точно пятый?
– Точно, – ответила за Алису я.
– Киплинг.
– Что? – не поняла Катя Скворцова.
– Редьярд Киплинг, – повторила Ольга. – «Книга джунглей». Маугли и дикобраз Сахи. Я сейчас, – она наморщила лоб, вспоминая. – Там Маугли нырял в омут, а вода ушла, и он не стал нырять, чтобы не разбить голову. А Сахи ему сказал: «В маленькую трещину могло бы войти сколько-нибудь ума».
В смотровой повисла тишина. Катя Скворцова перестала писать в планшете. Ольга стояла и смотрела на Алису с каким-то новым выражением – не осуждения, а почти научного любопытства. Та, угадав в интонации ординатора сарказм, нахмурилась. Это заметила и сказала ей:
– Коллега права, Алиса. Не сердись на нее. Головой ты ударилась крепко. Но через трещину, видимо, что-то попало.
Девочка не поняла. Она просто лежала и дышала, ожидая, что с ней будут делать дальше.
– Катя, – сказала я. – Рентген ключицы в двух проекциях. И готовьте КТ головы, срочно. Без контраста, но с тонкими срезами задней черепной ямки.
Скворцова кивнула и вышла. Я стала оформлять направление. Ольга осталась рядом с каталкой, осторожно проверяя пульс на лучевой артерии у Алисы.
Через сорок минут приехала мать. Влетела в отделение, растрёпанная, в муке на рукавах куртки, с красными от недосыпа глазами. Я как раз вышла из кабинета КТ, держа в руках распечатку заключения.
– Где она? Где моя дочь? – женщина бросилась по коридору, но остановилась, наткнувшись на мой взгляд.
– Алиса в палате, с ней всё в порядке, учитывая обстоятельства. Перелом ключицы, закрытый, без смещения, операция не потребуется. Повязка Дезо, через три недели начнём реабилитацию. По голове – ушиб головного мозга лёгкой степени, гематом нет, отёк умеренный. Наблюдение в стационаре несколько дней, потом домой.
Мать выдохнула, прижала руки к лицу. Потом убрала их и спросила совсем другим тоном:
– А КТ – это не вредно? Там же облучение.
Я посмотрела на неё. На муку на рукавах. На усталые глаза женщины, которая работает в ночную смену, чтобы поднять дочь одна. На её губы, сжатые в тонкую линию.
– Доза излучения при компьютерной томографии головы составляет примерно два миллизиверта, – сказала ровным голосом. – Это сопоставимо с естественным радиационным фоном, который человек получает за восемь месяцев жизни. Риск от невыявленной внутричерепной гематомы после падения с третьего этажа на козырёк и последующего прыжка вниз значительно превышает риск от диагностического облучения.
Мать заморгала. Она явно не ожидала такого ответа.
– Ваша дочь, – продолжила я, – самостоятельно связала верёвку из постельного белья, вылезла из окна пятого этажа, спустилась до третьего, упала на козырёк подъезда, пролежала там около получаса, затем спрыгнула на землю, дошла до соседей и вызвала «Скорую помощь». У неё нет ни одного перелома конечностей, повреждений внутренних органов, перелома позвоночника. У неё лёгкий ушиб головного мозга и перелом ключицы. Это феноменальный результат для падения с такой высоты. И вас беспокоит доза облучения?
Мать молчала. Ольга Великанова, стоявшая за моей спиной, тихо кашлянула.
– Пройдите в палату, – сказала я. – Ваша дочь в сознании, адекватна, контактна. Поговорите с ней. Потом подойдёте ко мне, я объясню дальнейшую тактику.
Женщина пошла по коридору в сторону палаты, путаясь в указателях. Катя Скворцова подсказала направление.
Ольга подошла ближе.
– Эллина Родионовна, я посмотрела снимки КТ. Там действительно всё чисто.
– Я знаю. Уже видела.
– Как она выжила?
– Одному Богу известно. Видимо, ангел-хранитель был где-то рядом.
Ольга непонимающе нахмурилась.
– Самая прочная часть человеческого тела после падения с высоты – голова. Не в смысле содержания, а в смысле конструкции, – пояснила я. – Черепная коробка выдерживает колоссальные нагрузки. Ключица ломается первой, она принимает на себя удар при боковом падении. Алиса инстинктивно сгруппировалась так, что основной удар пришёлся на череп и плечевой пояс. Конечности не пострадали, потому что она их не выставляла. Повезло. Огромное, редкое, статистически почти невозможное везение.
– Или инстинкт, – сказала Ольга.
– Или инстинкт. Плюс козырёк сработал как амортизатор. Там же обычно рубероид. Он принял часть энергии. Если бы она упала сразу на асфальт, мы бы с вами сейчас заполняли другую документацию.
Мы пошли в ординаторскую. Катя Скворцова уже принесла рентгеновские снимки ключицы и прикрепила их к негатоскопу, чтобы показать Великановой. Я подошла, включила подсветку. Классический перелом средней трети левой ключицы без смещения. У детей такое срастается само за три-четыре недели, даже без операции. Повязка Дезо, ограничение нагрузки, и всё.
– Катя, что с анализами?
– Кровь в норме, моча в норме. Алкоголя нет, токсинов нет. Глюкоза, электролиты – всё в пределах.
– Хорошо. Ольга, напиши первичный осмотр в истории болезни. Подробно. Механизм травмы опиши полностью, включая обстоятельства.
Великанова кивнула и села за стол, достала ручку. Потом подняла голову.
– Эллина Родионовна, а вы не думаете, что нужно сообщить в органы опеки? Ребёнок остался один дома, закрытый на ключ.
Я вздохнула.
– Оля, я хирург, а не социальный работник. Если ты считаешь нужным, подай сигнал. Но вам скажу, что видела эту мать. Она работает ночами в пекарне. Закрыла дочь, потому что боится за неё. И, как выяснилось, не зря. Если мы сейчас запустим процедуру, девочку заберут в приют, мать лишат родительских прав или поставят на учёт. Это поможет Алисе? Или усугубит ситуацию?
Великанова молчала, крутила ручку в пальцах.
– Не говорю, что закрывать двенадцатилетнего ребёнка одного в квартире – это хорошо, – продолжила я. – Но жизнь устроена сложнее, чем инструкция. Алиса получила урок, который запомнит навсегда. Мать тоже. Дальше пусть сами решают, как им жить. Наша задача – вылечить. Остальное не по нашей части.
Ольга вздохнула и принялась писать. Я налила себе чай из электрического чайника, который стоял на подоконнике в ординаторской. Внутрь заглянул администратор Фёдор Достоевский:
– Эллина Родионовна, там мать Алисы вышла из палаты. Хочет с вами поговорить.
– Пусть заходит.
Мать вошла в ординаторскую, села на стул, который я ей указала. Лицо у неё было заплаканное, но уже собранное.
– Доктор, я хотела спросить. Она точно поправится?
– Точно. Через месяц снимут повязку, через два месяца забудет о переломе. На КТ контрольное через полгода, но по клинической картине не жду осложнений.
– Я её больше никогда не стану запирать, – сказала мать. – Думала, она уже взрослая, двенадцать лет. Посидит дома, на телефоне поиграет и уснёт. А она вон что устроила.
– Она получила травму, – сказала я. – И испуг. И то и другое пройдёт. А вот ум, который вошёл в голову через трещину, останется. Это ценнее.
Мать посмотрела на меня с недоверием, но кивнула.
– Спасибо вам.
– Не за что. Идите к дочери. Завтра обход в десять утра, если будут вопросы, зададите.
Она вышла. В ординаторской стало тихо. Ольга дописывала историю, водя ручкой по бумаге. Катя Скворцова перебирала бланки направлений.
Я допила чай и подошла к окну. За окном была петербургская ночь, белая в это время года, зыбкая, как молоко, разбавленное водой. Где-то на четвёртом этаже соседнего дома горел свет. Я подумала об Алисе, о том, как она висела на простынях, глядя в такую же белую пустоту, и о том, что ей повезло. Очень сильно. А потом подумала, что везение – это всего лишь статистическая аномалия, и когда-нибудь оно заканчивается. Хорошо, что сегодня этого не случилось.