***
***
Но не все вернулись.
— Я останусь на заимке, — сказала Катя, упрямо, сжав зубы так, что побелели скулы. — Лучше умру, но в деревню не вернусь.
Маша смотрела на неё долго, пристально, но Катя не отвела взгляд.
— Хорошо, у меня есть к тебе предложение.
— Какое?
— Ты прекрасно учишься. Учебники, все, что были, освоила почти наизусть. Ты отлично разбираешься во всём, тебе нравится узнавать, познавать мир, и хочется жить в семье, только твоей семье, с мамой, подальше отсюда, чтобы забыть страшное прошлое.
Катя сглотнула.
— Маша... да. Да!
Маша села рядом, взяла её за руку.
— Есть женщина, геолог, в войну эвакуировалась. Дочка у неё погибла в первый же день, но она всем сказала, что дочка потерялась.
— И что?
— Ты с той девочкой внешне похожа, только возраст немного разный, та на два года младше, звали так же – Катей. Будешь ей дочкой. Она тебя вырастит, выучит, станет твоим другом и наставником.
Катя молчала. Губы дрожали.
— Я согласна, только как же Сенька?
— Он останется здесь, с нами. Я говорила с ним. Пути ваши расходятся, наверное, навсегда.
Катя опустила голову, плечи вздрогнули, но она не заплакала.
— Он знает?
— Знает и согласен, ради тебя и твоего счастья.
- Я пойду туда, к той женщине.
Маша встала, протянула руку.
— Пойдём, но помни: и она тебе нужна, и ты ей. Береги Софию Ивановну.
Катя взяла её за руку. Пальцы у неё были холодные, но сжались крепко.
— Пойдём.
Они шагнули, трава под ногами сменилась мхом, мох - сухой землёй. Запахи, лесные, горьковатые, вдруг стали другими, чужими. Катя оглянулась: позади уже не было знакомой поляны, только редкие берёзы да серое небо.
— Не оглядывайся, — тихо сказала Маша. — Смотри вперёд, мы уже за сотни километров от заимки.
Шли недолго. Тропа петляла, менялась, словно кто-то перекладывал её за ними, и вдруг лес кончился. Перед ними была небольшая рощица, а за ней — железнодорожные пути, насыпь, телеграфные столбы.
— Сейчас выведу к поезду, подхватит тебя военный, довезёт до первой же станции, там София Ивановна встретит. Появление твое должно быть официальным.
Катя кивнула, спрашивать, откуда военный, зачем помогает, кто он, не стала, всё равно не поймёт, да и не надо.
Они вышли к железнодорожному полотну. Поезд, товарняк, медленный, тяжёлый, как раз сбавил ход на повороте. Из вагона высунулся мужчина в гимнастёрке, без знаков различия. Огляделся, кивнул Маше.
— Готова? — спросил он Катю.
— Готова.
Он протянул руку, рывком затянул её в вагон, Катя даже охнуть не успела. И поезд стал набирать ход.
Внутри было темно, пахло углём, махоркой, чем-то кислым. Мужчина молча усадил её в угол, набросил на плечи солдатскую шинель.
— Сиди тихо, как будто тут и была давно. На станции тебя встретят.
И отошёл, уселся недалеко, достал из кармана какие-то верёвочки и принялся плести — спокойно, деловито, будто каждый день возил таких девочек. Катя сжалась в комок, смотрела в щель между досками. За окном мелькали деревья, столбы, серое небо.
Через двадцать минут поезд остановился на маленькой станции: деревянное здание, скамейка, чахлые берёзки у забора.
— Выходи, — сказал мужчина, открывая дверь.
Катя спрыгнула на землю, ноги подкосились, пришлось ухватиться за поручень.
На перроне стояла женщина: простоволосая, в тёмном пальто, худая, бледная. И чем-то неуловимо похожая на Катину маму: ту, довоенную, ещё живую: такой же разрез глаз, овал лица.
Женщина протянула руки.
Катя сделала навстречу ей шаг, другой. И вдруг, не выдержав, зарыдала: громко, навзрыд, как плачут дети, бросилась на шею.
— Мама, мама, ты ждала меня, а я шла к тебе.
София Ивановна тоже плакала, гладила девочку по волосам, по спине, шептала что-то бессвязное, ласковое. Сходство с погибшей дочкой было колоссальным: та же светлая прядь у виска, те же веснушки на переносице.
— Катенька, Катенька моя.
Они стояли на пустынном перроне, обнявшись, и никто не мешал им. Поезд ушёл, только ветер ласково прошёлся по их волосам.
Маша стояла в тени деревьев, невидимая людям, смотрела, как они уходят: София Ивановна, обняв Катю за плечи, уводила её за станцию, в деревушку, где она остановилась, а назавтра они уезжали отсюда. Катя оглянулась, и увидела Машу, та кивнула ей: иди, не бойся.
И Катя пошла, не оглядываясь, в новую жизнь.
Маша знала правду. Знание пришло к ней, когда она смотрела на Софию Ивановну своим особым взглядом Берегини.
София Ивановна и Катя были родными по крови, через много поколений, через размытые ветви родового древа, но родными. Отсюда и сходство. По крови очень дальняя родня, а по жизни будут мать и дочь. Они так нужны друг другу.
Маша шагнула обратно в лес. Тропа сомкнулась за ней плотно, навсегда.
— Прощай, девочка. Я присмотрю за тобой.