***
***
Зима на заимке стояла тихая, снежная. Дом под дубом, поляна: всё это словно замерло в ожидании. За пределы заимки люди фактически не выходили без Маши, гуляли только во дворе — утоптанном, чистом, окружённом со всех сторон плотной стеной леса и сугробов. Дальше — ни шагу. И не потому, что запрещали, просто не хотелось, или нельзя было, какое-то чувство тревоги посещало каждого, когда приближались к краю поляны. И даже дети не стремились выйти за ее пределы.
Дрова были, ими запаслись ещё с осени. Иван с Сенькой рубили, складывали в поленницу у стены дома: ровно, аккуратно, на всю зиму. Печь топили каждый день, и в доме всегда держалось тепло, не жаркое, но такое, что можно было ходить в одной рубахе и не мёрзнуть.
Но были и чудеса.
Ночью из дома не выходил никто, даже Иван, который в деревне мог выскочить на улицу в любую погоду, здесь сидел у печки и ждал утра, потому что за порогом, стоило стемнеть, всё менялось.
На лес за пределами поляны опускался туман, густой, плотный, непроницаемый. Казалось, что двор - единственное реальное место в мире, а всё остальное - зыбкое, призрачное, неживое. Казалось, что сам дом, и старый дуб посреди поляны, и поленница у стены — всё это висело в каком-то облаке, оторванное от земли, от леса, от всего, что было за пределами заимки.
— Глянь, — шептала Татьяна, выглядывая в окно перед сном. — Ни зги не видать. Хоть глаз выколи, мы словно плывем в тумане.
— Не гляди, — отвечал Иван. — Утром всё на месте будет.
И утром всё действительно было на месте.
Когда Татьяна выходила во двор, чтобы взять дрова, растопить печь, она каждый раз замирала. У поленницы — новые дрова, не те, что остались с вечера, а свежие, аккуратно сложенные рядками, будто кто-то вымерял каждое полено линейкой.
— Откуда? — спрашивала она у Маши.
Маша пожимала плечами.
— Мир полон чудес, мама.
В леднике, а он был вырублен прямо под домом, глубокий, холодный, с толстыми стенами из мёрзлой земли, каждое утро появлялось мясо. Кусок кабанины, разрубленный на ровные части: бери и готовь, лосятина - постная, тёмная, тоже уже разделанная так, что оставалось только положить в горшок. Иногда возникали тушки кур, гусей, уже ощипанные, потрошёные, будто с базара привезённые.
— Гусь, — говорил Иван, доставая тушку. — А мы вчера про гуся вспоминали.
— Совпадение, — отмахивалась Татьяна.
Татьяна просто брала куски, чтобы приготовить на пару дней. Никто не спрашивал, откуда, знали, что Маша ответит односложно:
— Мир полон чудес, просто не все умеют их видеть.
Она знала, откуда бралась еда. Да, отнятая у людей еда частично возвращалась к ним. Та, что немцы выгребли из деревенских погребов, увезли на своих машинах, а потом растеряли по дорогам, бросили в промёрзших штабах, забыли в обозах. Что-то забирали люди, что-то лес, а лес уже отдавал Маше. И не только мясо, не только крупу: всё, что могло пригодиться, чтобы люди не умерли с голоду.
Часть этого оставалась на заимке, часть Маша с Иваном переправляли в поселение, туда, где ютились в землянках односельчане.
— Держите, — говорил Иван, отдавая Михаилу мешок с крупой или куль муки.
— Откуда? — каждый раз спрашивал Михаил.
— Лес даёт, — коротко отвечал Иван.
И уходил обратно на заимку.
Сеньку в эти ходки не брал, он оставался на заимке, с Катей и детьми. Маша велела:
— Ты здесь главный мужчина, пока меня и Ивана нет, смотри в оба.
Сенька смотрел: сидел у окна, помогал по хозяйству, учился. Молчаливый, серьёзный, старательный. Но иногда он тихо спрашивал у Маши:
— Скоро всё кончится?
— Скоро, надо подождать.
И опять опускались сумерки, а за окном, за границей двора, клубился белый, непроницаемый туман.
На заимке звери не боялись появляться. Так прискакал заяц: белый, ушастый. Он сел на задние лапы, шевелил носом, смотрел на детей.
Серёжа, старший сын Маши, протягивал руку:
— Иди сюда, я тебя не обижу.
Заяц делал прыжок, другой, и замирал у самых ног. Дети гладили его по мягкой спинке, а зайка не убегал, только уши прижимал к голове и жмурился от удовольствия.
— Мама, смотри, — кричала Ольга. — Он меня любит.
— Любит, — улыбалась Маша. — Конечно, любит.
Лисы приходили реже. Хитрые, осторожные, они подолгу стояли на краю поляны, принюхивались, прислушивались, но дети звали, и лисы подходили, позволяли погладить свой пушистый хвост, брали из рук кусочки хлеба, забирали кусочки мяса, которые Татьяна специально для них оставляла.
— Ты их балуешь, — ворчал Иван.
— И что? — отвечала Татьяна. — Они нам не мешают, зато детям радость. А еды хватает и нам, и поселковым. Не голодаем.
Птицы садились на крыльцо: синицы, снегири, какие-то лесные пичуги, названий которых никто не знал. Дети насыпали им крошек. Птицы не боялись, брали еду прямо из ладоней.
— Мы в чудесном лесу живём, в сказке, — сказал как-то Серёжа.
— Нет, мы живем в мире реально. Это звери к нам в гости приходят, они чувствуют, что здесь безопасно.
— А почему здесь безопасно?
— Потому что мы их не обижаем, а они нас за это не боятся.
Когда сошёл снег и земля просохла, Татьяна с Иваном собрались засаживать огород. На заимке места было много — поляна большая, солнце светило с утра до вечера, земля казалась чёрной, жирной, мягкой.
— Завтра начнём, — сказал Иван вечером, потирая ладони. — Вскопаем и можно сажать. Придется потрудиться, нелегко будет, все же тут земля лесная, необработанная.
— Успеем, — кивнула Татьяна. — Картошки бы побольше, капусты, морковки. Детей кормить надо овощами.
Легли спать. Утром вышли и замерли: огород был вскопан, но не кое-как, не тяп-ляп, а ровными рядами, аккуратными бороздами, будто кто-то прошёл плугом, а потом поработал граблями и разровнял каждую грядку. Комья земли разбиты, сорняки вырваны и сложены в кучу у забора.
— Это кто ж постарался? — спросил Иван, оглядываясь на Машу.
Та стояла на крыльце, держа на руках Полину, улыбалась.
— Лес помогал, папа.
— Лес? — переспросила Татьяна. — У леса рук нет.
— Есть, просто мы их не видим.
Иван хмыкнул, почесал затылок, но спорить не стал. К чудесам на заимке он уже привык.
Татьяна посадила картофель, капусту морковку, свёклу, лук и чеснок.
Дети помогали. Сенька носил вёдра с водой, ему старался помогать маленький Сережа, Ольга сажала семена в лунки — маленькими пальчиками, старательно, подражая бабушке. Полина сидела в траве, срывала цветы и совала их в рот, пока их у нее не отнимали.
— Участок у нас немалый, — говорил Иван. — За всем не уследить.
— Уследим, — отвечала Маша.
И уследили, урожай вырос на славу. Картошка — крупная, рассыпчатая, капуста тугими кочанами, морковка выросла крупная, сладкая, сочная. Даже в самые сытые довоенные годы у них такого не было.
— Чудо, — вздыхала Татьяна, выкапывая очередное ведро картошки.
— Не чудо, — улыбалась Маша. — Просто земля добрая.
Так пережили лето. Потом ещё одну зиму, такую же снежную, с туманами по ночам и чудесами по утрам.
А в апреле Маша вернулась из очередной ходки, усталая, но спокойная.
— Немцев погнали из наших краёв.
Иван перекрестился, Татьяна заплакала тихими слезами радости.
— Когда вернуться можно?
— Уже скоро, к концу весны. Дома стоят, не сгорели. Отстраиваться не надо, но много ремонта будет.
В деревню вернулись ближе к лету. Люди шли молча, с узлами, с детьми, смотрели на свои дома: ободранные, холодные, но целые..
— Начинаем новую жизнь, — сказал Михаил, открывая дверь своей избы.
И люди пошли по дворам: наводить порядок, засаживать огороды, жить простой мирной жизнью.