***
***
Деревенские расселились по две-три семьи в землянку: тесно, но тепло. Иван заранее вырыл пять больших землянок - в расчёте на всех. В каждой — печка-буржуйка, нары вдоль стен, грубо сколоченный стол.
— Заходите, не стесняйтесь, — говорил Иван, открывая дверь очередной землянки. — Поживёте пока. А там видно будет.
В первую землянку определили самых стареньких и одиноких, пожилые семьи, тут оказался и дед Кузьмич с женой, бабка Марфа и ещё пара одиноких старух, да две бездетные немолодые, но и не старые пары, Они разместились отдельно, чтобы не мешала молодёжь, но и брали на себя обязанность присматривать за детьми, пока их родители занимались делами по приготовлению еды, ходили за дровами, стирали или еще чем были заняты.
— Тихо у нас будет, — сказал дед Кузьмич, оглядывая нары. — Как в раю.
— В раю теплее, — буркнула бабка Марфа, но залезла на нары, укуталась в шаль и затихла.
Во вторую землянку заселились семьи с маленькими детьми. Там повесили дополнительную перегородку из простыней и одеял, чтобы младенцы не мешали спать остальным. Получилась общая детская — три люльки, две кроватки, куча малышни на полу на овчинах.
— Господи, — вздохнула молодая мать Дарья, глядя на эту толпу. — Как они все у нас поместятся?
— Поместятся, — ответила Татьяна, развешивая тряпки для перегородок. — В тесноте, да не в обиде.
Сенька помогал обустраиваться пришедшим, тем кто постарше принес учебники.
— Учиться будете, война войной, а грамота — навсегда. У вас есть кому учить, тетка Татьяна научит.
Та только кивнула.
Понемногу решили, кто займет остальные землянки.
— Это ненадолго, — сказал дядька Михаил, когда бабы начали ворчать. — Перебьёмся. В тесноте, зато живы.
За припасы ответственным назначили его. Он и сам не возражал, понимал, что справится, а люди доверяли ему: строгий, хозяйственный, сметливый.
— Всё, бабы, — сказал он, закрывая погреб на замок. — Выдавать буду по норме. Муку — на хлеб, крупу — на кашу, картошку будем брать понемногу и беречь до весны. Сало только по праздникам.
— А когда праздники? — спросила какая-то молодайка.
— Когда скажу, — отрезал Михаил. – Мясо будем добывать сами, охотники есть, мальчишек научу. Ничего, проживем.
Над женщинами по хозяйству старшей он поставил свою жену, Анисью. Женщина она была суровая, но справедливая: распределяла, кто в какой день печёт хлеб, кто стирает, кто за детьми присматривает.
— Лодырей кормить не будем, — сказала она с порога. — Все работают, даже дети: воду носят, дрова собирают. Старшие обязательно днем, пока светло, учатся.
Вещей было мало, что Маша успела переместить. Все же было небогато: одеяла, подушки, кое-какая посуда.
— Припасы беречь надо, — вздыхал Михаил, пересчитывая мешки. — Когда ещё вернёмся, неизвестно.
— А если не вернёмся? — спросил кто-то.
— Вернёмся, — сказал Иван. — Деревня наша, земля наша. Никуда не денемся.
Маша слушала, сидя у печки. Потом встала.
— Сегодня устала, — сказала она. — Завтра посмотрю, что в деревне. Как уйдут фрицы, вернёмся с кем-то, вещи соберём, перенесём.
— Опасно, — заметил Михаил.
— Мне — не очень, — ответила Маша. – Главное, чтобы не выжгли все. В общем-то не получится, погода не та. Но попробовать могут.
На том и порешили.
Начали обживаться понемногу.
Перегородки в землянках достраивали из всего, что было. Кто-то повесил простыни, кто-то старые половики, кто-то рогожу. В детской отгородили угол для самых маленьких: положили овчины, сверху — одеяла, получилась общая кроватка, где малышня спала вперемешку.
— Глянь, — сказала Дарья, показывая на спящих детей. — Мои и твои как родные уже.
— Так и есть, — ответила соседка. — Война всех роднит.
Мужчины поставили общий стол в одной из землянок, там сделали общую кухню, общие помещения. Ели все вместе: кашу из одной кастрюли. Хлеб делили по кускам, строго поровну.
— Справедливость, — говорил Михаил. — Кто много работает, тот много ест.
— А кто мало? — спросил Сенька.
— Таких у нас нет.
Через неделю, когда немцы ушли подальше, сделали несколько ходок за вещами.
Маша повела группу самых крепких мужиков тропой, которую знала только она. Вышли прямо к околице, тихо, без шума.
Деревня стояла мёртвая. Двери распахнуты, окна выбиты, по дворам — пусто. Сарай, где их хотели сжечь, рухнул, скрыв под горелыми бревнами тайну. Видно было, что и дома пытались поджечь, да не получилось.
— Как мы тут не сгорели? — прошептал Степан.
— Не сгорели и ладно, — ответила Маша. — Берите, что нужно, только быстро.
Разошлись по домам, собрали уцелевшую одежду, посуду, инструменты. Кое-где нашли спрятанные в подполах банки с соленьями, мешочки с крупой. Дед Кузьмич откопал в огороде бутылку с первачом.
— Зачем тебе? — спросил Степан.
— А вдруг пригодятся? — Дед сунул его в рюкзак. – Мало ли кому надо будет рану обработать. Самая хорошая вещь.
За два раза перенесли почти всё, что можно было унести. Маленькая деревня, но все остались живы. Ни одного погибшего, ни одного раненого. Только обгоревший сарай да разбитые дома.
Бабы и дети долго шептались о чуде. При свете коптилок, по вечерам, когда дети засыпали, они собирались у печки и говорили, говорили.
— Она нас вывела, — говорила Дарья. — Стену прошла. Как? Откуда?
— Не спрашивай, живы и ладно.
— А глаза у неё — зелёные, как весенняя зелень были, а сейчас нормальные.
— Молчи, — обрывала Анисья. — Не распространяйтесь о ней, а то еще буде на нее накликаете.
— Какая беда? Она наше спасение.
- Люди разные, есть и недобрые. Молчите.
И только одна Тоська, та самая, вечно недовольная, вечно завистливая, сидела в углу и ворчала.
— Я же говорила, — шипела она, ни к кому не обращаясь. — Я же говорила, что она ведьма.
— Замолкни, — гаркнули бабы в один голос, да так, что Тоська вздрогнула и прижалась к стене.
— Кабы не она, — продолжала Дарья, сверля Тоську глазами, — все бы мы сгорели. Все до единого. И ты, Тоська, в том числе. Вспомнила бы, кому ты жизнью обязана, из-за кого твои дети живы, а не лежат сгоревшие в том сарае, прежде чем языком чесать.
— Берегиня она наша, — добавила Анисья. — Не ведьма, поняла?
Тоська открыла рот, хотела что-то сказать, но осеклась. Под взглядами баб она вдруг стала маленькой, незаметной, втянула голову в плечи и замолчала.
Но все же шипела потом по углам, тихо, шёпотом, чтобы не слышали.
— Ведьма, — шептала она, перебирая в руках какую-то тряпку. — Всё равно ведьма.
Степан, проходивший мимо, услышал, остановился, посмотрел на неё.
— Тётя Тося, вы бы помолчали, а то я дядьке Мише скажу. Он у нас за порядок отвечает.
Тоська побледнела, схватила тряпку и выбежала из землянки.
Степан усмехнулся, первый раз за много дней, и пошёл к Анисье.
— Там опять Тоська колобродит, — сказал он.
— Пусть, проследим, надо – окоротим язык.