Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 132
– Границы здесь условны, их чертили европейцы по линейке, не глядя на карту племён, не вслушиваясь в ритм перегона скота и не вникая в древние, как сам песок, маршруты караванов, – продолжил Рафаэль. – И они же, эти «белые господа», постарались уйти так, чтобы оставить после себя страшный бардак. Он им выгоден, поскольку легко ловить рыбку в мутной воде. Потому теперь шляются все, кому не лень, с оружием за спиной, с товарами в тюках, с самоназначенным правительством в кармане и с таким выражением лица, будто весь этот раскаленный добела ад принадлежит лично им по праву сильного.
Испанец сидел хмурый и между фразами сжимал челюсти, играя желваками.
– Вот оно, наследие европейских колонистов. Кровь здесь льётся без счёта, без оглядки на родословную, просто потому, что так сложились звёзды сегодня. Большинство живёт одним днём, даже не загадывая на завтрашний восход, потому что никто не знает, чьё знамя будет висеть на флагштоке перед очередным намазом. Это не жизнь, Лера, это индивидуальное выживание, растянутое, словно старая верблюжья кожа на просушке, на бесконечные, однообразные, истекающие зноем века.
Креспо помолчал, собираясь с мыслями. Ему очень не хотелось обидеть невесту, но и правду скрывать он не мог.
– И не важно даже, может, твоя идея супергениальна, я в этом лично уверен, видел, как у тебя горят глаза, когда ты об этом говоришь. Но до тебя, до нас вообще, до нашей странной, пахнущей антисептиком команды никто здесь не думал о том, чтобы какой-то общей идеей объединить народы, ну хотя бы того же Мали. Скрепить их не страхом перед автоматной очередью или одним лидером, как это в свое время попытался сделать Каддафи, а чем-то, что легло бы поверх родоплеменных распрей и взаимных обид столетней давности.
– А Каддафи здесь при чем? – спросила Лера.
– В середине 1990-х годов он выступил с идеей создания Африканского союза. Потом даже его возглавлял. Интересно, что некоторое время Мали входило в состав этого союза, но потом членство этой страны было приостановлено. Слушай дальше. Есть, конечно, отдельные личности, светлые головы, они болеют за родину так, что у них скулы сводит от бессильной злости, они ноют душой за будущее, просыпаясь по ночам в холодном поту от мысли, что всё катится в тартарары. Но они одиночки, это капля в море раскалённого песка. Штучный товар, редкий. Тот же М’Гона, Хадиджа, те же самоотверженные врачи из Тессалита, работающие при свете керосиновой лампы в антисанитарии, которую мы с тобой даже в кошмарном сне не видели, ребята с рудника, что рискуют жизнью за гроши, ежедневно спускаясь в черную пасть шахты без нормальных креплений. Вот народ Идриса, гордые, молчаливые воины в синих тюрбанах, а мы с Надей были у других туарегов, куда нас приглашал лечить раненых Аббас, кстати, он весьма хорошо говорит по-русски, с мягким, напевным акцентом, учился где-то в Союзе ещё, в Тимирязевке, кажется. Вот там туареги, что кочуют на границе с Алжиром, у них выговор другой, посуда и даже узор на сёдлах иной. И эти туареги, что здесь, под боком у базы. Почему не вместе? Ведь кровь одна, язык один, тамашек, а пропасть между ними – будто между берегами Нигера в сезон дождей. И почему они сами по себе? Я много думал об этом, пока мы тряслись в кузове, глядя на проплывающие мимо колючки и миражи, но честно скажу: не знаю, как эту вековую проблему решить. Может, никак. Может, этому континенту на роду написано существовать именно так – бесконечной грудой осколков, так и не ставших единым целым...
– Да но ты ведь сам сказал, что есть этот Африканский союз.
– Насколько я могу понять, эта контора существует только на бумаге. Цели есть, задачи поставлены, а никто ничего делать не спешит. Так, елозят по мелочи. Но я ведь говорю не про всех, я только про Мали. Национальной идеи-то нет…
– Рафаэль, я, конечно, понимаю и глубоко уважаю ваши с Лерой высокие материи и эти ваши ночные бдения, полные экзистенциальной тоски по несбывшемуся. Но баранку нам завтра с Сашей крутить целый день, по жаре и пескам, по бездорожью, где вместо ориентиров – лишь сухие кости павшего скота, – громким, полным наигранной строгости шёпотом сказала Надя. – Всё! Спать! Ни звука больше! Руки под щёку, глаза закрыли, рот на замок!
Лера тихо прыснула в кулак, уткнувшись носом в пыльное одеяло, чтобы не расхохотаться в голос от этого командирского напора, взъерошила волосы Рафаэлю ласковым, успокаивающим жестом, кончиками пальцев прочертив линию по его лбу, словно разглаживая морщины от тяжёлых дум, и тихо шепнула, почти касаясь губами его уха, так что он почувствовал не столько звук, сколько тепло её дыхания:
– Спи, мой философ, спокойной ночи. Выключай свой внутренний приёмник, антенну сложи. Завтра будет долгий день. Люблю тебя.
– И я тоже…
***
Утро началось безжалостно, ровно в 4:15, когда серый предрассветный сумрак только-только начал растворять в себе ледяные звёзды над головой. Надя всё-таки украдкой добавила пятнадцать минут любителям высоких материй, сжалившись над их ночными разговорами и посмотрев на будильник с жалостливым вздохом. Но сразу же, без лишних церемоний, без кофе и ласковых слов, громко подняла сонного Бонапарта, который из-за того, что их постоянно охраняли туареги, окончательно расслабился и перестал даже ночью дежурить.
– Император, вставай, включай генератор, свет нужен, не керосинками же нам тут светить на сборах!
Зизи и Жаклин, протирая припухшие со сна глаза и смешно, по-детски зевая, аккуратно закрывая при этом ротик ладошкой – жест, которому их учили ещё в школе при основанной французами христианской миссии, – сначала просто просыпались, сидя на своих раскладушках и покачиваясь, словно былинки на ветру, не в силах стряхнуть с себя остатки сладкой дрёмы. Потом быстрые утренние процедуры, плеск воды из походного рукомойника, обжигающе холодной, мгновенно смывающей сон, и вот уже все дружно засуетились, складывая спальники, с лязгом и скрипом собирая раскладушки, передавая всё это хозяйство молчаливому и хмурому спросонья Лыкову в кузов старого доброго «Рено», который отзывался на каждую брошенную вещь глухим металлическим эхом.
Лера, уже бодрая и сосредоточенная, с собранными в тугой хвост волосами, готовила бутерброды для всех, ловко орудуя ножом на импровизированном столе, и запах хлеба, припасённого для такого случая, смешивался с утренней прохладой; тут же весело шипел, закипая, чайник, разгоняя остатки утренней дремоты терпким, бодрящим запахом бергамота. Рафаэль собрал оставшиеся вакцины в термоконтейнер, пересчитал шприцы, проверяя каждый на целостность, упаковал всё бережно и передал Лыкову в кузов, строго наказав:
– Рядом с канистрами не ставь. Это тебе не консервы.
Надя включила радиостанцию, подключилась к выносной антенне и, прикрыв один наушник рукой, прислушивалась к шипению и треску эфира, что-то подкручивая и настраивая в поисках устойчивой волны. Получаса хватило на то, чтобы помещение школы, ещё вчера бывшее импровизированным медицинским учреждением и домом для интернациональной команды, стало таким же пустым и гулким, как и до приезда сюда врачей и их помощников. Остались только грубо сколоченный стол и несколько ящиков. Решили их оставить – это всё-таки пусть и тонкие, но деревяшки, а дерево в этих краях на вес золота. На дрова пойдут в чьём-нибудь очаге, когда наступит холодная ночь и кто-то захочет приготовить себе пищу.
Ели сосредоточенно, почти в тишине, пережёвывая пищу механически, понимая, что в следующий раз нормально перекусить, сидя вот так, спокойно и в прохладе, придётся очень нескоро. В следующий раз есть они будут где-то далеко в песках, под беспощадным, звенящим от зноя солнцем, когда каждый кусок будет идти вперемешку с песком на зубах.
Надя наконец-то добилась устойчивой связи, и в эфире, пробившись сквозь атмосферные помехи, прорезался голос, далёкий и немного искажённый.
– Мы выезжаем, товарищ полковник, – она быстро посмотрела на часы, – буквально через полчаса, не больше. Допиваем чай и вперёд. Да, да, так точно. Никак нет, мы вчера подробно говорили с факихом Идрисом, он лично нас проводит до безопасного участка, люди у него проверенные, знают каждую барханную гряду...
Надя бросила быстрый, оценивающий, немного тревожный взгляд на Леру, словно прикидывая её моральную готовность к разговору.
– Мы решили все вместе ехать, одной машиной, так надёжнее, к ночи будем на месте. Я сейчас ей гарнитуру передам...
Надя сняла наушники с микрофоном и протянула их Лере, на мгновение задержав руку в воздухе:
– Ковалёв хочет лично с тобой поговорить.
Лера взяла наушники, аккуратно надела их на голову, поправила микрофон у губ, коснувшись пластика кончиками пальцев, и заговорила спокойно, даже буднично:
– Доброе утро, Митрофан Петрович. Да, слышу вас хорошо.
Потом она замолчала, слушая собеседника, – далёкий голос, пробивающийся сквозь шорохи и потрескивание помех, – и лицо её стало серьёзным, собранным, каким оно бывало только в минуты принятия важных решений. Брови сошлись к переносице, взгляд упёрся в одну точку.
– Нет, Митрофан Петрович, спасибо, но я еду вместе со всеми. Не надо для меня присылать отдельный вертолёт. Это лишнее, – она вдруг запнулась на полуслове, прислушалась, чуть наклонив голову к плечу, словно пытаясь лучше разобрать слова сквозь эфирную завесу, и переспросила с едва уловимой ноткой недоверия в голосе: – Для всех? Вертолёт для всех?
Лера обернулась к сидящим рядом, замершим с кружками в руках, ещё хранивших остатки утреннего тепла. В её голосе проскользнуло что-то похожее на извиняющуюся улыбку:
– Командир базы говорит, что готов прислать вертолёт, чтобы нас всех разом забрать. Без тряски по пескам.
Хадиджа тут же быстро перевела, скороговоркой, но внятно, и Зизи активно – так, что край платка чуть не слетел с головы, обнажив тугой узел волос, – замотала головой, и в этом движении было больше паники, чем простого отказа:
– Нет, нет! Мне страшно, эта железная птица гудит так, что внутри всё дрожит, и трясётся так, что зубы стучат. Лучше на машине, по земле, так спокойнее. Земля – она родная, держит.
Жаклин, поджав губы в тонкую ниточку и втянув голову в плечи, тоже решительно кивнула, показывая, что полностью солидарна с подругой, и даже придвинулась к ней ближе, словно ища защиты от одной только мысли о железной стрекозе в небе. Той самой, которую вместе с ними совсем недавно едва не сбили.
– Митрофан Петрович, наши помощницы лететь не хотят, боятся. Откровенно говоря, я тоже не хочу. Говорят, здесь стреляют. А кроме того, если коллеги едут на машине, то я хочу разделить с ними трудности этого пути, – Лера сделала короткую паузу, перевела дыхание, и в голосе её прорезалась какая-то мальчишеская, озорная нотка, совершенно не вязавшаяся с её обычной врачебной сдержанностью: – И вообще, Митрофан Петрович. У меня впервые шанс прокатиться с ветерком по африканской пустыне. Я не хочу его терять, товарищ полковник.
Она снова замолчала, слушая далёкий голос в наушнике, и вдруг вскинулась, словно её задели за живое:
– Что? Опасно? А неопасно лететь над пустыней и получить пули в борт вертолёта? Это, по-вашему, безопаснее? Всё нормально, мы приедем. У нас есть мужчины и оружие. Я приняла решение, Митрофан Петрович, и отвечать за последствия готова исключительно сама. Всё, спасибо, до свидания.
«Опять он сделал ошибку и начал её пугать, вон как она завелась», – подумал Рафаэль, глядя на взъерошенную невесту, на её разрумянившиеся от возмущения щёки, на то, как она резким движением сдёрнула наушники, словно обожглась. Он подошёл к ней и спросил тихо, тронув за плечо:
– Милая, всё нормально?
– Всё нормально, мы едем, – она фыркнула, как рассерженная кошка, встряхнула головой, отбрасывая с лица выбившуюся прядь. – Вот ещё, вздумал меня пугать. Не на ту напал!
Она опустилась на грубо сколоченную табуретку, взяла кружку с уже остывшим кофе и выпила несколькими жадными глотками. Надя улыбалась, глядя на Леру, и в её глазах читалось нескрываемое одобрение старшего товарища:
– Ты молодец, все правильно сказала. Митрофан Петрович у нас такой. Иногда слишком сильно опекает.
Ровно пять ноль-ноль. Время, когда ночь уже отступила, но день ещё не вступил в свои права.
– Так, народ, выходим! Рафаэль, сколько воды оставили местным? – спросила Шитова.
– Четыре ящика, шестьдесят четыре бутылки, по полтора литра каждая, – отчеканил Рафаэль, подходя с блокнотом в руке, в который он машинально заносил все цифры. – Итого почти сто литров хорошей, фильтрованной воды.
– Хадиджа, скажи, сходи, пожалуйста, к нашим туарегам, передай им эту информацию, пусть сообщат ее факиху, и распорядится, что с водой делать. Саша, заводи грузовик. Тент натянул?
– Так точно.
– Тогда забирайте генератор. Бонапарт, помоги.
Мужчины отсоединили провода и смотали их, затем подхватили тяжёлый агрегат, поставили его в кузов и закрепили ремнями, тщательно проверив все крепления.
Всё, здесь больше ничего от них не осталось, кроме воды – прозрачных пластиковых бутылок, выстроенных ровными рядами в тени у стены. Даже использованные шприцы, одноразовые халаты, маски – всё упаковали в плотные чёрные мешки и погрузили в машину, чтобы утилизировать позже на базе, и ни у кого из местных не возникло соблазна применить их вторично.
Было прохладно, даже зябко, пустыня ещё не начала дышать дневным жаром, и ночная свежесть ещё ощущалась. Рафаэль видел, как Лера и помощницы, оказавшись вне стен школы, обхватили себя руками, поёживаясь, втягивая головы в плечи.
– Быстрее в машину, – сказал он. – Забирайтесь в кузов.
Двое туарегов, их охрана, стояли у навеса – неподвижные, словно изваяния, закутанные в синие покрывала. Через Хадиджу члены команды попрощались с ними, и воины в ответ прижали правые руки к груди, немного склонив головы.
Было темно, ещё даже не начинались сумерки в своём медленном, неохотном наступлении. Восток уже посветлел, налился бледной зеленоватой полосой у самого горизонта, но россыпи звёзд ещё ярко светили, не мигая, крупные и острые, как кем-то рассыпанная по черному бархату алмазная крошка.
Загорелись жёлтые фары «Рено», выхватив из темноты кусок каменистой дороги и низкорослый кустарник по обочине. Один из туарегов вдруг коснулся руки Рафаэля – неожиданно, но мягко, – что-то сказал на своём гортанном языке и показал вправо, в сторону едва заметной тропы, уходящей за бархан. Тут же оказалось, что с выездом придётся немного обождать: факих Идрис пришёл. Он стоял в стороне от навеса, с двумя туарегами-воинами, суровыми и молчаливыми, без жены и детей. Хадидже пришлось снова выйти из машины на утренний холод, и она зябко передёрнула плечами, но лицо сохраняла почтительное и спокойное.
Факих ещё раз поблагодарил врачей – в лице Нади, как старшей, – пожелал доброй дороги, лёгкого пути, и высказал пожелание о следующей встрече, которая, даст Бог, состоится в более мирное и сытое время. Потом повернулся к Лере, заглянул ей в глаза и пожелал добрых мыслей в дорогу и скорейшего решения её вопроса по сыну. Девушка поблагодарила в ответ, прижав руку к груди так же, как это делали туареги, и пообещала сообщить всё, что узнает от отца, как только связь позволит.
Факих прислонил руку к груди, наклонил голову – медленно, с чувством. Слова были сказаны и услышаны.
Все расселись по машинам. Рафаэль с Лерой – к Наде (она решила первой вести грузовик), в кабину, где пахло соляркой и старой кожей сидений. Отъезжая, Креспо бросил взгляд в боковое зеркало и увидел, как факих Идрис поднял руку в знак прощания – одинокий силуэт на фоне светлеющего неба, – и держал её так, пока машина не скрылась за первым же поворотом, оставив позади и школу, и колодец, и этот короткий, но такой плотный отрезок чужой жизни.