На обратном пути они опять ссорились всю дорогу. Долгие часы в замкнутом пространстве автомобиля превратились в изощренную пытку.
Солнце, еще утром казавшееся ласковым курортным подарком, теперь безжалостно плавило асфальт и накаляло воздух в салоне до состояния густого, вязкого киселя.
Муж, совершенно разочарованный отдыхом, лениво брюзжал, не замечая, что его голос, смешиваясь с монотонным гулом шин, превращается для Анны в белый шум, от которого начинает ломить в висках.
— И чего поперлись на край света? Нормальные люди в Турцию самолетами летают. В Египет, на худой конец. Вон Вадим с Ленкой, сели и полетели. Все включено, море чистое, никакой тебе головной боли. Ты не могла сама предложить нормальную поездку? Все на меня рассчитываете, что папа обо всем позаботится? Папа и маршрут придумай, папа и баранку крути, пока мама в окно смотрит и птичек считает.
Анна уже не могла спокойно всё это выдерживать. Возражать не было сил — любые слова разбивались бы о бетонную стену его самодовольства и усталости. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Веки стали тяжелыми, словно налились свинцом. Главное — до дома доехать живыми и невредимыми.
А что дальше? Эту мысль она гнала от себя, как назойливую муху, бьющуюся в лобовое стекло.
Поняв, видимо, по ее напряженному молчанию, что перегнул палку, Алексей вдруг сменил тон на примирительный. Это была его обычная тактика: уколоть побольнее, а потом сделать широкий жест, чтобы она чувствовала себя виноватой в собственной обиде.
— Ну ладно, чего ты как неродная? Хватит дуться! Будем к дому подъезжать, дам порулить. А то будешь потом говорить, что я диктатор и деспот, а ты пешком домой от Азовского моря шла. Ты же у нас любишь нафантазировать. Смотри, дорога пустая почти, то, что нужно, для водительницы третьей категории.
Когда до дома осталось около сотни километров, он действительно свернул на обочину и уступил ей руль, демонстративно разминая затекшие плечи. Анна села за руль, надеясь, что это принесет хоть немного тишины. Однако Алексей не успокоился. С пассажирского сиденья он превратился в беспрерывный источник недовольства, профессионального критика и надзирателя в одном флаконе. Ему никогда не нравилось, как она ведет машину, а сейчас, когда нервы были на пределе от усталости, его раздражало буквально всё.
То она едет слишком быстро, то слишком медленно.
— Ты чего как клуша? Газку добавь! — то и дело рявкал он, вдавливая несуществующую педаль в полу своей ногой.
— Нет, ты чего как на пожар несешься? Тормози! Видишь, яма? Ну, кто так перестраивается, ты вообще в зеркала смотришь?!
Сейчас он торопился побыстрее добраться до дома — там ждал любимый продавленный диванчик, долгожданное отсутствие суеты и осточертевшая за две недели толпа надоедливых отдыхающих с их визжащими детьми.
— Ты можешь ехать побыстрее, а не плестись, как беременная черепаха? Мы до утра тут будем тащиться, пока ты решишься на вторую передачу переключиться.
— Леша, ты что, не видишь, что люди впереди? — Анна кивнула на приближающийся пешеходный переход и на старенький «жигуленок», который медленно тащился в правом ряду, не давая ей перестроиться и совершить обгон.
— Какие люди на пустынном шоссе? У тебя в глазах, что ли, двоится? А, точно! Дави их, чего на них смотреть! Обгоняй этого деда, что ты как привязанная за ним тащишься? Я тебе разрешаю! — скомандовал он тоном генерала на плацу.
Анна усиленно старалась не дать себе расстроиться и раскиснуть окончательно. Она мысленно выстроила вокруг себя прозрачную, но прочную стену. Нужно отключить эмоции и не реагировать на нападки. Превратиться в бесчувственную мумию. Дышать ровно. Довезти детей до их маленьких кроваток.
Она мирно ответила, пытаясь сгладить напряжение слабой улыбкой:
— Леша, это у тебя шутки такие? Тише едешь — дальше будешь.
— Ага. От того места, куда едешь, — хмыкнул он, глядя в боковое окно на проплывающие мимо унылые поля. — Вот именно. Тише едем — до дома еще как до неба.
«Терпи, Аня, недолго уже осталось», — стиснув зубы так, что заныли скулы, сказала Анна сама себе.
На горизонте наконец показались очертания родного города. Острые шпили новостроек, серые коробки заводских цехов — этот пейзаж сейчас казался ей самым прекрасным видом на свете, потому что он означал скорое освобождение. До дома оставалось всего несколько километров. Алексей, почувствовав запах родного дома, обрадовался, расслабился и, слава богу, замолчал. Он даже прикрыл глаза, убаюканный плавным ходом машины.
И именно в этот момент безмятежности и предательского спокойствия на дорогу внезапно выскочила собака. Небольшой рыжий дворовый пес метнулся из придорожных кустов прямо под колеса, погнавшись за какой-то невидимой кошкой, или просто оглушенный немыслимой жарой.
В голове у Анны не было мыслей. Только инстинкт — спасти жизнь глупой собаке.
Она попыталась резко затормозить, педаль ушла в пол с глухим стуком, отозвавшимся во всем теле. Она изо всех сил вывернула руль влево, пытаясь избежать столкновения с теплым живым комком. Стараясь спасти жизнь собачонке, Анна не справилась с управлением. Машину повело юзом, раздался визг резины, рвущейся об асфальт. Задние колеса потеряли сцепление с дорогой, и тяжелый автомобиль, словно невесомая игрушка, вильнул, развернувшись боком. За долю секунды, которая растянулась в сознании Анны на целую вечность, машина вылетела на встречную полосу. «Мерседес» врезался в фонарный столб на обочине водительской стороной.
Удар был страшным. Звук сминающегося металла и звон разбитого стекла оглушили. Мир перевернулся и погас на мгновение. Алексея швырнуло вперед, но ремень безопасности, больно врезавшись в грудь, удержал на месте.
Первое, что он сделал, когда понял, что жив, — испуганно оглянулся назад, в салон, где на заднем сиденье были дети. Они сидели пристегнутые, бледные, с круглыми от ужаса глазами, но, кажется, отделались лишь легким испугом. Слава богу.
Алексей перевел взгляд на водительское кресло. Анна, с неестественно подвернутой головой, ударилась о руль и боковую стойку. По ее виску стекала алая струйка крови, быстро впитываясь в ворот светлой футболки. Она посмотрела в зеркало заднего вида на детей, встретилась взглядом с Аленкой, губы ее дрогнули в попытке что-то сказать, но глаза тут же закатились, и она безвольно обмякла, потеряв сознание.
Очнулась она уже на больничной койке. В нос ударил резкий запах хлорки и лекарств. В голове гудело так, будто она все еще сидела внутри покореженного автомобиля. Она не сразу поняла, где находится. Перед глазами плыли белые стены, капельница мерно отсчитывала секунды.
В палату, цокая каблуками, вошла Анжела. Энергичная, надушенная сладкими духами, с пакетом апельсинов, она казалась здесь существом из другого, здорового мира.
— Ну, ты даешь, подруга, — выдохнула Анжела, присаживаясь на край кровати. — Всех нас перепугала. Звонит мне твой Леша, голос дрожит, говорит: «Авария, Анна в отключке». Я чуть сама тут инфаркт не заработала. Ничего страшного, жить будешь. Врач сказал, всего лишь сотрясение мозга. До вечера полежишь под капельницей и можешь домой идти. Дети в порядке, переполнены эмоциями и рассказывают дорожные истории о героях-водителях и спасенной собаке.
Мужа не было рядом. В маленькой, стерильно-чистой палате стояла тишина, нарушаемая только мерным писком приборов и гулом кондиционера. Анна лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала себя совершенно опустошенной, как выжатый лимон. Она позвонила ему из приемного покоя, попросив прийти за ней. Голос в трубке был сухим и каким-то чужим: «Ладно. Жди».
Он пришел в ее палату только поздно вечером, когда за окном уже сгустились густые августовские сумерки. Скрипнула дверь. Анна повернула голову, ожидая увидеть на его лице хотя бы тень беспокойства или вины за то, что изводил ее всю дорогу. Но вместо этого она увидела странное, пугающее выражение — смесь холодной ярости и брезгливого презрения. Такого лица у Алексея она не видела никогда за все долгие годы их брака.
Он не сел на край кровати, не взял ее за руку. Он остановился в дверях, словно боялся испачкаться о саму атмосферу этой палаты, и смотрел не на ее забинтованный висок, не на синяки, расползающиеся по скуле, а куда-то сквозь нее. В его руке был зажат ее телефон. Тот самый, с треснувшим стеклом, который достали из разбитой машины.
Анна вдруг почувствовала, как ледяная волна ужаса поднимается откуда-то из солнечного сплетения, сковывая дыхание. В палате повисла такая плотная, звенящая тишина, что казалось, можно было услышать, как на тумбочке тикают секунды до взрыва. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, спросить про детей, но голос пропал.
Алексей молча смотрел на экран телефона, и желваки на его скулах ходили ходуном, а побелевшие пальцы сжимали пластиковый корпус так, словно он хотел раздавить его в пыль.