Анна внезапно поняла — он всё знает. В подтверждение ее мыслей, муж грубо швырнул телефон на тумбочку. Аппарат с глухим стуком ударился о металлическую поверхность, проехался и замер, экраном вниз, словно стыдясь показывать свое содержимое.
— Так вот ты у нас почему такая задумчивая ходишь? — его голос звенел от плохо сдерживаемой ярости. Каждое слово он выплевывал, как ядовитую слюну. — Любовь у вас неземная? Стихи, признания, сердечки? Месяцы жизни за моей спиной, пока я деньги зарабатывал, чтобы ты ни в чем не нуждалась?
Анна недоуменно смотрела на мужа, чувствуя, как кровь отливает от лица, как останавливается сердце и леденеет душа.
— А я-то, дурак, все ее желания исполняю, как золотая рыбка, — он театрально развел руками, и в этом жесте было больше горечи, чем злости.
— Хочешь, Анечка, на море — пожалуйста, организую, оплачу. Хочешь, Анечка, в парк с детьми — пожалуйста, выходные свободны. Хочешь новую машину, Анечка, — пожалуйста, нет проблем, только выбери цвет. И ведь хотел еще купить ей, дурак, новую машину! Прыгаю целыми днями и только спрашиваю, чего же ты, Анечка, еще хочешь? А она, оказывается, хочет не машину и не море. Она хочет чужого мужика из столицы!
Он был взбешен. Аня никогда еще не видела его таким разъяренным. Лицо покраснело, на лбу вздулась вена, руки дрожали. Она поняла, что муж прочитал всю их переписку с Сергеем, не предназначенную для посторонних глаз, — все те нежные слова, признания, планы на будущее, которые она писала по ночам.
Она залилась краской. Стыд обжег щеки, шею, грудь. Ей казалось, что она горит изнутри, что весь мир сейчас смотрит на нее с осуждением.
— Я ухожу от тебя, — сказал муж. Голос его вдруг стал тихим и страшным, как затишье перед бурей. — Люби своего столичного фрукта, хоть залюбись. Детей я забираю с собой. Им не нужна такая мать.
Как это всегда с ней бывало в минуты сильнейшего стресса, Анна впала в ступор. Она не могла ни шевелиться, ни разговаривать, ни даже моргнуть. Слова мужа доходили до нее с задержкой, словно сквозь толщу воды. И она не сразу поняла, что он сказал.
Когда через несколько минут первый шок прошел, Аня как-то жалобно прошелестела пересохшими губами:
— Ты не можешь этого сделать. Это и мои дети тоже.
— Могу, — твердо и громко отчеканил муж, делая шаг к ее кровати. — И сделаю! Но если ты предпочитаешь, чтобы все вокруг узнали, какая ты б…, я расскажу причину развода твоим родителям. Вспомни, что у твоей матери больное сердце, если ты вообще о чем-либо помнишь, кроме своего возлюбленного. Будем разводиться через суд, и я не думаю, что суд оставит детей такой матери.
Аня в красках представила, как будет обсуждать ее вся больница. Вот медсестры шепчутся в ординаторской, качая головами: «Надо же, такая тихая с виду, а туда же... В тихом омуте, как известно…». Вот соседки по палате, которые еще вчера сочувствовали ей, теперь смотрят с брезгливым любопытством.
А больше всех обрадуется отчим. Наверняка, он скажет маме, поджав губы и покачивая головой с видом праведника:
— А я что говорил! Одни беды от твоей дочери. Ты ее избаловала, вот и результат.
Мама и так последнее время очень плохо себя чувствует. Давление скачет, сердце пошаливает. Рассказать ей правду значит убить ее. Буквально убить. Анна представила, как мама хватается за грудь, как вызывают скорую, как отчим стоит над ней с печальным и одновременно торжествующим видом.
Произошла настоящая катастрофа. Даже если они разведутся, что скажут ее девочки, когда вырастут? Что она оставила их без любящего отца? Что променяла семью на мимолетное увлечение? Как она сможет смотреть им в глаза?
Хорошо было мечтать о неземной любви, перечитывая любовные послания от Сергея. Хорошо было представлять другую жизнь — яркую, полную страсти и взаимопонимания, любви и счастья вдвоем.
Пока все не узнал муж. Пока мечты не разбились о жестокую реальность, как их старый «Мерседес» о фонарный столб.
— Да, и еще, — сказал супруг, уже взявшись за ручку двери, чтобы уйти. — Ты пока остаешься жить в доме, но это временно. Я его выставляю на продажу. Делить будем через суд, но жить под одной крышей я с тобой больше не намерен. Собирай вещи. У тебя есть неделя.
Он вышел, громко хлопнув дверью, и в палате снова воцарилась тишина — теперь уже зловещая, наполненная обломками разрушенной жизни.
Вечером, когда за окном совсем стемнело, и больница погрузилась в сонную тишину, в палату вошел знакомый врач. Анна знала его — пожилой, седой мужчина с усталыми добрыми глазами и вечным стетоскопом на шее. Он лечил еще ее мать, когда та лежала в кардиологии. Сейчас лицо у него было непривычно серьезным и скорбным. Он присел на стул рядом с кроватью, снял очки, долго протирал их краем халата, не решаясь начать разговор.
— Аня, мне нужно тебе кое-что сказать, — наконец произнес он, и по его тону она сразу поняла — ничего хорошего. — Ты была беременна. Срок небольшой, около пяти-шести недель. Прости, ребенка спасти не удалось. Авария... сильный удар, внутреннее кровотечение. Мы сделали всё, что могли.
Он замолчал, давая ей время осознать услышанное. Анна смотрела на него, не мигая, и чувствовала, как внутри что-то обрывается и падает в бездонную пропасть.
— И еще одна печальная новость, — врач тяжело вздохнул, разглядывая свои руки. — Повреждения оказались серьезнее, чем мы думали изначально. Ты больше никогда не сможешь иметь детей. Мне очень жаль, Аня.
Она не реагировала. Просто лежала, обессиленно глядя в потолок, на ту самую трещину, которая теперь казалась ей символом собственной жизни — расколотой надвое, не подлежащей ремонту. Слез не было. Сил плакать не осталось. Только пустота — огромная, звенящая, космическая пустота внутри.
«Это Бог наказывает нас за нашу любовь», — думала она, и мысль эта была горькой, как полынь. — «Почему я сразу не спросила, есть ли у него жена? Почему я позволила себе так влюбиться и все разрушить? Сломать судьбы нескольких людей, повинуясь лишь порывам души, и совсем не думая о здравом смысле. А ведь папа предупреждал. Еще когда я была маленькой, он говорил: «Аня, не играй с огнем. Не давай эмоциям взять верх». И вот — результат».
И этот неродившийся ребенок был от него, от Сергея. Всего один шаг оставался им до счастливой жизни — нужно было только решиться, развестись, начать всё заново. А теперь... теперь нет ни ребенка, ни возможности когда-либо родить от любимого мужчины.
Она представила, каким бы чудесным был этот малыш, родившийся от их такой сильной и пламенной любви. Мальчик или девочка? Она никогда не узнает. Но в ее воображении это был мальчик с глазами Сергея — умными, глубокими, немного грустными. Он унаследовал бы все лучшие черты обоих родителей: Сережину интеллигентность и интеллект, его внутреннюю силу и добродушие, его способность понимать людей с полуслова и влюблять всех в себя.
— А что бы он унаследовал от меня? — вдруг подумала Аня, и мысль эта обожгла. — Я нехорошая женщина. Я изменила мужу. Я лгала. Я разрушила семью. Я невольно убила своего нерожденного ребенка своей беспечностью и неумением водить машину.
Ей было больно. Так больно, как никогда в жизни. Боль была физической — тупой, ноющей, разлитой по всему телу. И душевной — острой, режущей, непрерывной и бесконечной.
Ей было стыдно — до тошноты, до желания провалиться сквозь землю. Ей было гадко от самой себя. И снова мучительно больно.
События начали развиваться стремительно, словно кто-то включил ускоренную перемотку ее жизни.
На следующий день, когда серое утро сочилось сквозь больничные жалюзи, в палату вошел Сергей. Она не ждала его, но и не удивилась — он всегда чувствовал, когда она нуждалась в нем. В руках у него был огромный букет белых роз, перевязанный атласной лентой, и пакет с фруктами — виноград, персики, что-то еще.
Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли темные тени, щетина на щеках говорила о бессонной ночи. Он присел на край кровати, взял ее холодную безвольную руку в свои теплые ладони и долго молчал, просто глядя на нее с бесконечной нежностью и болью.
— Я потеряла нашего ребенка, — сказала Аня. Голос ее был чужим, глухим, безжизненным. — Прости меня. Это я во всем виновата. Я не справилась с управлением. Я убила его.
Сергей заплакал. Сначала просто задрожали губы, потом по щекам покатились слезы — крупные, частые, настоящие мужские слезы, которые он не пытался ни скрыть, ни остановить. Анна никогда не видела плачущего мужчину. Ее отец никогда не плакал. Муж — тем более. А этот сильный, уверенный в себе юрист, прошедший войну и видевший смерть прямо перед своими глазами, сидел перед ней и плакал, как ребенок.
Конечно, в больнице были люди, обреченные на смерть и знавшие об этом. Она слышала их стоны по ночам, видела их полные отчаяния глаза. Но, наверное, даже они так горько не плакали. Потому что они теряли только свою жизнь. А он потерял часть себя, часть их общего будущего.
Немного успокоившись, вытерев лицо рукавом дорогого пиджака и снова взяв ее за руку, Сергей заговорил. Голос его был глухим, прерывающимся:
— Ты знаешь, Анечка, я не хотел тебе говорить. Боялся. Думал, отвернешься от меня, испугаешься. Но сейчас... сейчас я должен быть честным с тобой до конца. Причина во мне. Это я никогда не чувствовал себя счастливым. Это я не верил, что счастье для меня вообще возможно. Я — глубоко несчастный и потерянный человек, Аня. Всё, что ты видишь снаружи, — то, что я юрист, что я работаю на престижной должности, что я уверен в себе и успешен — это лишь видимость. Оболочка. Декорация.
Он замолчал, собираясь с силами.
— После своего ранения я вообще не хотел жить. Я как будто бы умер там, на той войне, вместе со своим другом. Он погиб у меня на руках, понимаешь? Я держал его, а он умирал, и ничего нельзя было сделать, ничего изменить. И с тех пор меня ничто не радовало. Я жил в глубокой депрессии, пил антидепрессанты горстями, да и вообще не хотел жить. Я каждый вечер выходил на балкон своей московской квартиры, смотрел на огни города и думал о том, как хорошо было бы сейчас умереть. Просто сделать шаг вперед — и всё закончится.
Анна слушала, затаив дыхание.
— Когда я встретил тебя, я поначалу думал, что призраки прошлого совсем оставили меня. Что я смогу измениться. С тобой я забыл обо всем, стал совсем другим человеком. Ты зажгла во мне какой-то свет, которого я не видел много лет. Я чувствовал себя счастливым, по-настоящему счастливым и цельным. Я ясно видел наше счастливое будущее. Впервые за долгое, мучительно долгое время.
— И что теперь? — невидящими, опустошенными глазами посмотрела на него Анна.
Он долго молчал, глядя в окно на серое больничное небо. Потом добавил, и каждое слово давалось ему с трудом:
— Я ни на что не способен, Анна. Я предупреждал тебя, что ты меня придумала. Что тот Сергей, которого ты любишь, — он только в твоей голове. А настоящий я — ничтожество. Я не могу сделать тебя счастливой. Я не могу построить нормальную семью. Я не могу дать тебе того, что ты заслуживаешь. Я сломан, сломлен. И то, что случилось — потеря ребенка, — это тоже моя вина. Потому что я притягиваю несчастья. Потому что всё, к чему я прикасаюсь, рано или поздно разрушается.
— Зачем ты мне сейчас всё это говоришь? — она посмотрела на него полными обиды и слез глазами. Слезы наконец прорвались сквозь плотину шока и потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки на подушке.
— Потому что я не хочу иметь от тебя никаких тайн, — ответил Сергей просто. — Ты должна точно знать, кого полюбила. Ты должна понимать, кто я на самом деле. Без прикрас.
— Лучше уж тайны, — горько усмехнулась Анна. — Уходи. Пожалуйста, уходи сейчас.
— Аня...
— Подумать только — еще пару недель назад я была совершенно счастлива и готова обнимать весь мир. Уходи, Сергей. Мне нужно побыть одной.
Он ушел, как побитая собака. Плечи его опустились, спина сгорбилась, и весь он словно постарел на десять лет за эти несколько минут разговора. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Анна осталась одна в тишине больничной палаты.
А ей еще предстояло оценить масштабы произошедшей катастрофы.
Что там говорила Скарлетт О'Хара? «Я подумаю об этом завтра»?
Отложить немыслимую боль на потом, когда будут силы с ней справиться?
Но Анна не Скарлетт. У нее нет плантации Тары, куда можно вернуться. У нее нет земли, которая даст силы всё пережить. И она не может думать об этом завтра. Потому что «завтра» — это роскошь для тех, у кого есть будущее. А ее будущее разбито вдребезги. И думать об этом нужно сегодня, сейчас, на жесткой больничной койке, глядя в равнодушный белый потолок.
Весь ее мир рушился, как хрустальный замок, который безжалостно разрушили враги. Только врагами оказались не злые люди извне. Врагами оказались она сама и те, кого она любила.
Сначала муж заставил ее почувствовать себя нелюбимой и нежеланной. Годами изводил ее — мелкими уколами, равнодушием, насмешками. А потом добил презрением и угрозами.
А теперь и Сергей, рассказав о своих сомнениях, причинил невыносимую, немыслимую боль. Оказывается, тот идеальный мужчина, которого она себе придумала, не существует. Есть только сломленный войной человек, не способный на счастье. Он не может защитить даже себя, а не только ее и девочек.
Анжела зашла в палату ближе к вечеру. Она окинула подругу внимательным взглядом, сразу заметив заплаканные глаза и полную апатию, и присела на стул, где еще недавно сидел Сергей.
— Анжела, у меня кружится голова, — слабым голосом сказала Анна. — Скажи, пожалуйста, всем, что я останусь до завтра в палате. Я не могу сейчас домой. Хорошо?
— Конечно, Ань, оставайся сколько захочешь. Я договорюсь с заведующей отделением, выпишешься, когда будешь готова.
Анжела помолчала, явно колеблясь.
— Что-то случилось? Почему Алексей выскочил как ошпаренный? Я его в коридоре встретила вчера, он меня даже не заметил, чуть с ног не сбил. И кто этот красавец, который заходил к тебе в палату? Я его раньше не видела.
— Анжелочка, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чем, — Анна прикрыла глаза, и по щеке снова скатилась слеза. — Я тебе завтра всё расскажу, хорошо? Или послезавтра. Мне нужно самой сначала разобраться. Понять, как жить дальше. И есть ли вообще это «дальше».
Анжела понимающе кивнула, сжала ее руку в молчаливой поддержке и тихо вышла из палаты, оставив Анну наедине с руинами ее жизни.