Дарья Десса. Авторские рассказы
Цена груза
Я не люблю ждать. Никогда не любила – это знают все, кто работал со мной хотя бы месяц. Данила Береговой – исключение: он знает это дольше всех, ещё с институтских времён, когда мы сидели за соседними столами на патанатомии и он однажды заметил, как я барабаню пальцами по столешнице в ожидании преподавателя. «Ты так стол сломаешь», – сказал он тогда. Я ответила что-то грубое. Мы подружились.
Теперь он ведущий хирург, я – главный врач клиники имени Земского, но барабанить по столу так и не перестала. Сегодня мне почему-то вспомнился случай, когда я еще работала заведующей отделением неотложной помощи. В тот день мы ждали вместе. Сидели в моём кабинете – я за столом, Данила у окна на стуле, который давно уже стал негласно его: Береговой заходит ко мне довольно часто.
Бумаги я сдвинула в сторону. Смотрела на телефон.
Кровозаменитель. Восемнадцать тонн. Я знала каждую цифру этой поставки наизусть – сколько флаконов, какой концентрации, на сколько пациентов хватит при разумном расходовании. Знала, потому что последние три месяца мы работали в режиме жёсткой экономии. Делили то, чего и так было мало. Объясняли родственникам. Писали запросы. Снова объясняли. Препарат «А», который мы ждали, – это не то лекарство, которое можно заменить чем-то похожим: когда нужен, то именно он, другие не помогут. Раз собственная печень пациента не справляется – значит, кто-то должен постараться за неё, и то вещество, – основной белок плазмы крови, который синтезируется только в этом органе, – было жизненно необходимым.
Помощь шла к нам через границу, через таможню, через всю эту бумажную реку согласований и разрешений, которую я переплывала последние полгода вместе с заведующим административной частью – человеком терпеливым и методичным, в отличие от меня. Я умею лечить людей. Принимать решения, когда счёт идёт на секунды. Но бумажная волокита – это отдельный вид пытки, к которому мне очень трудно привыкнуть.
И вот – финишная прямая. Грузовик пересёк границу, прошёл таможню. Водители везли его к нам.
– Элли, – сказал Данила, – хочешь кофе?
– Нет.
– Я схожу.
– Сиди.
Он помолчал. За окном ноябрьский Петербург лежал мокрый и серый – без извинений, без обещаний, просто такой, какой есть. Я люблю этот город именно за это: он никогда не притворяется тёплым, когда холодно.
– Они уже должны были выехать из приграничного района, – сказал Данила.
– Знаю.
– Значит, часа через два-три будут.
– Знаю, Данила, перестань повторять одно и то же.
Он замолчал. Потом тихо, почти про себя:
– Нам очень нужен этот груз, Элли, всё отделение ждёт его, как манну небесную.
– Знаю, – сказала я в третий раз, и на этот раз в моём голосе не было раздражения. Только усталость.
Я встала и подошла к окну. Внизу разворачивалась машина «Скорой» – привычная картина, почти фоновая. Носилки, спешка, хлопающие двери. Чья-то неотложная жизнь. Я смотрела и думала о пациентах, которые сейчас лежат в палатах и которым этот препарат «А» нужен не абстрактно, а конкретно.
Пётр Олегович Савченко, шестьдесят два года, цирроз, асцит нарастает. Мы держим его на том, что есть, но запасы практически исчерпаны. Я уже устала теребить главного врача Вежновца, требуя ускорить все возможные процедуры. Иван Валерьевич и так сделал, как мне кажется, невозможное.
Женщина из ожогового, поступила десять дней назад – тридцать процентов поверхности тела, состояние тяжёлое, белок в крови падает, нужна постоянная инфузия. Ещё несколько человек после операций – плановых и экстренных, в других отделениях, которым организм не даёт времени ждать плановых поставок.
Я знала их всех. Не по именам в папках, а лица, родственников, которые дежурят в коридорах и порой смотрят на меня с вопросом, на который у меня не всегда есть ответ.
«А» – это не абстрактный «препарат плазмы крови» из учебника. Это – живые люди, которым просто нужно, чтобы их тело не забывало удерживать воду там, где она должна быть. Такая странная, базовая вещь. И такая незаменимая.
– Звонят, – сказал Данила.
Я обернулась. Телефон светился незнакомым номером. Взяла трубку. Голос был мужской и усталый. Сразу почему-то возникло ощущение, что он хочет сообщить плохую новость, но не решается.
– Доктор Печерская?
– Да.
– Это по вашей поставке. Тут такое дело произошло...
Данила увидел что-то в моём лице – я не успела ничего скрыть – и молча встал. Дальше мне рассказали всё. Грузовик добрался до пригородов. Водитель и его напарник решили отметить удачный рейс – купили водки, чтобы вечерком отметить как следует, а когда вернулись из магазина, машины уже нет. Угнали. Они сообщили в полицию, позвонили нашим логистам, и вот теперь звонят мне.
Я слушала и чувствовала, как что-то внутри проходит через несколько стадий очень быстро – сначала острое, почти физическое – словно удар под рёбра. Потом – злость, короткая и бесполезная. Дальше – холодная пустота, в которой я умею работать.
– Полиция уже занимается? – спросила.
– Да, заявление подано.
– Хорошо. Держите меня в курсе.
Я положила трубку. Данила вопросительно смотрел на меня.
– Угнали, – сказала я. – Водители вышли из магазина, а грузовик исчез.
Береговой долго молчал. Потом сел обратно на стул – тяжело, как будто разом постарел – и закрыл лицо руками.
– Как думаешь, сколько времени уйдёт на новую поставку? – спросил потом, немного отойдя от шока.
– Данила… – я произнесла его имя тихо, но он услышал. Убрал руки от лица. – Я не знаю. Давай не будем гадать, а просто подождем. Возможно, воры сами не знают, что в машине. Они, наверное, думали, там какая-то бытовая техника, которую можно легко продать, но препарат «А» им совсем не нужен.
Ждать я не люблю. Но иногда это единственное, что остаётся.
Следующие полтора часа занималась текущими делами – вернее, делала вид: подписывала бумаги, отвечала на вопросы коллег, обошла палаты. Данила отправился на плановую, давно назначенную операцию, и я была рада, что у него есть куда деть руки и голову. У меня такого спасения в тот день не находилось.
Когда телефон снова зазвонил, я ответила раньше, чем он успел подать сигнал дважды.
– Нашли, – сказал тот же голос, но теперь с огромным облегчением. – Грузовик нашли! Пломбы целые. Груз не тронут.
Я закрыла глаза на пару мгновений.
– Где?
– В лесополосе за городом. Но там, доктор... такое дело. Угонщики в кабине. Оба мёртвые. Полиция говорит – смерть наступила недавно, окоченения ещё нет.
Я молчала.
– Они нашли в кабине бутылку. Водка. Палёная, судя по всему. Похоже, сели отмечать прямо там – ждали, видимо, кого-то. Перекупщиков, наверное. И...
– Понятно, – сказала я. – Груз передадут нам?
– Да. Полиция работает, но груз задерживать не будут, он под пломбами, всё чисто. Часа через три-четыре доставят.
– Хорошо. Спасибо.
Я положила трубку. Долго сидела и смотрела в стену. Данила вернулся через час. Рассказала ему всё. Он слушал молча, не перебивая – это редкость для него, Береговой обычно думает вслух – и когда закончила, долго смотрел в окно.
– Элли, как причудливо порой складывается человеческая судьба. Двое угонщиков выпили паленый алкоголь и тем самым спасли жизни водителю и его сменщику, а еще, получается, тысячам людей, которым все-таки достанется препарат «А».
– Нам их теперь что, за это благодарить? – спросила я хмуро. – Это называется кара небесная. Они поставили под удар судьбы тысяч людей. Если бы продали фуру с препаратом, то ты представляешь, какие были бы для нас последствия?
– Очень даже хорошо представляю, – вздохнул Береговой.
Я не люблю такие мысли. Я врач – человек с материалистическим взглядом на мир, с доказательной базой вместо метафизики. Но в тот момент я не стала возражать Даниле. Потому что иногда реальность складывается в такую фигуру, что никакая доказательная база не даёт тебе спокойно пройти мимо.
Груз прибыл поздно вечером. Я встречала его сама – вышла во двор в куртке поверх белого халата, стояла на холоде и смотрела, как разгружают паллеты. Данила находился рядом. Мы не разговаривали. Ящики уходили на склад один за другим, методично, под опись. Восемнадцать тонн. Целые. Нетронутые. С печатями.
Я думала о пациентах. О тех, чьих имён ещё не знаю – кто поступит завтра или послезавтра в состоянии, при котором этот белый порошок в стекле окажется единственным аргументом между жизнью и тем, что после. Ещё думала о двух людях в кабине брошенного грузовика – в лесополосе, в темноте, с бутылкой, которую не покупали. О том, что они, скорее всего, были чьими-то сыновьями. Может быть, чьими-то отцами. Что не планировали умирать в ту ночь.
Груз предназначен спасать жизни. Он и спасёт. Много – я знала это точно, почти арифметически. Но дорога к нам оказалась не бесплатной. Никакая дорога не бывает.
– Всё, – сказал Данила, когда последняя паллета скрылась за воротами склада. – Пойдём.
– Хорошо, – согласилась я.
Мы зашли внутрь. Клиника жила своим ритмом – неостановимым, привычным. Каталки, капельницы, голоса за дверями. Запах антисептика. Чья-то неотложная жизнь, которую здесь удерживают всеми силами – руками, препаратами, бессонными ночами. Я вернулась в кабинет. Придвинула бумаги. Завтра с утра – обход. Только теперь надежды стало больше.