Часть 12. Глава 4
Вернувшись в СК, Алла Александровна тут же по памяти принялась рисовать ту самую татуировку, которую видела на запястье у мужчины, охраняющего дом Онежской. Она не доверяла своей памяти только в одном – в мелочах, которые могли решить всё. Поэтому сначала сделала три быстрых наброска на черновике: общая форма, расположение элементов, примерные пропорции. Только убедившись, что все три варианта совпадают между собой до миллиметра, Яровая взяла чистый лист и принялась за чистовой рисунок.
Карандаш твёрдостью «3Н» ложился на бумагу сухими, точными линиями. Никакой растушёвки, никакой художественной красоты – только графическая фиксация того, что запечатлел её оперативный глаз. Алла Александровна мысленно поблагодарила родителей, которые в детстве заставили её ходить в художественную школу. Она сопротивлялась, говорила, что ей это неинтересно, что она не собирается стать новым Пикассо или Шишкиным, но мама была неумолима.
В школах образовательного учреждения, где учили рисовать все, начиная от бабочек и заканчивая сложными композициями, Яровая провела пять лет. Но сразу после ее окончания четко решила для себя, что больше никакого давления со стороны родителей не потерпит, и, получив аттестат зрелости, поступила на юридический факультет Санкт-Петербургского университета.
Закончив с рисунком, Алла Александровна сканировала его на компьютер, потом загрузила в базу данных и стала смотреть, имеет ли эта татуировка какой-то криминальный смысл. Место, которое теперь анализировало изображение посредством искусственного интеллекта, являлось закрытой ведомственной картотекой. Туда годами стекалась информация со всей страны: от сотрудников уголовного розыска, оперативников на местах, осведомителей, экспертов-криминалистов, изучавших «нательную живопись» уголовников.
Система называлась «Тату-регистр», и в ней хранились миллионы оцифрованных изображений с подробным семантическим разбором. Алла Александровна сама когда-то вносила туда несколько десятков рисунков. Как проявило, их носителями являлись особо опасные рецидивисты, которых они с напарником Багрицким брали в середине 2010-х годов.
Глядя на татуировку, Алла Александровна думала о том, что она явно не принадлежала к чему-то старинному, что именовалась коротким словом «партак» и набивалось умельцами посредством иголок и простых чернил. Такие наскальные нательные росписи Яровая много раз видела у уголовников старой школы, но современные предпочитали ходить в тату-салоны, чтобы не позориться перед братвой.
В девяностые и двухтысячные годы воровская татуировка пережила настоящую революцию. То, что раньше набивали кустарным способом – пережжённой резиной, размоченным хлебным мякишем с сажей, самодельными машинками из электробритв, – теперь делали в стерильных салонах с японскими иглами и немецкими красками. Молодые бандиты не хотели выглядеть, как зэки времён Сталина. Они желали выглядеть дорого-богато. Но смысл оставался тем же. Символы не меняются – меняется их исполнение.
Алла Александровна прищурилась. «Чёрная лилия с лепестками, острыми, как осколки обсидиана, – это не романтика, а приговор. В нашем языке такой цветок значит одно: человек берёт чужое силой и быстро, без долгих разговоров, предпочитая холодную сталь или ствол тихим делишкам. Цепь, плотно обвивающая стебель, свидетельствует о том, что воля его скована законом, но не сломлена, а змеиный глаз в самом сердце бутона выдает натуру хладнокровную и хищную: он видит цель сквозь прицел, не моргая, и жалости в этом взгляде нет места. Это метка „гастролёра“ или дерзкого налётчика, для которого риск – единственная валюта, а добыча достаётся ценой чужого страха».
Она произнесла эти слова мысленно, но губы её чуть шевелились – старая привычка, от которой не могла избавиться уже двадцать лет работы. На первом курсе юридического факультета один из преподавателей, старый полковник в отставке, учил их: если проговариваешь вслух – запоминаешь в пять раз лучше. С годами Яровая перешла на беззвучное движение губ, но привычка осталась.
Ну, символика – это, конечно, хорошо, но она больше пригодится для детективного кино, а в жизни всё очень даже серьезно, и нет места никакой романтике. Следователь знала это лучше других, и нагляднее всего в этом плане был для нее пример Клима Андреевича Багрицкого. Он-то как раз в этом и ошибся. Решил, что боевая романтика может быть ему подвластна, и просчитался. «Пусть земля ему будет пухом», – подумала Яровая и переключилась на дела насущные.
Так что нет никакой романтики. В уголовном мире – особенно. Она много раз видела, как выглядят настоящие «джентльмены удачи», прошедшие через лагеря. То были не герои атлетичного телосложения с высокими лбами и волевыми подбородками, а тощие, больные люди с гнилыми зубами и бессмысленным взглядом. Знала, как они умирают по захламлённым квартирам от болезней, палёного алкоголя или от ножа своих же. Потому не питала иллюзий. Татуировка же была не украшением и не знаком гордости. Для многих, кто вернулся из мест не столь отдалённых, она становилась паспортом. Документом, по которому тебя читают члены стаи.
Получив детальное описание татуировки, Алла Александровна открыла другую базу данных, загрузила туда рисунок и стала пытаться его найти у членов преступного мира. Она вспомнила, что тот мужчина сказал про Якутск, поэтому ограничила круг поисков одним регионом, а также обозначила примерный возраст, который определила не на глаз – у неё была своя методика. Она смотрела на кожу. На запястье, которое мелькнуло перед ней тогда, не было возрастных пигментных пятен, но были мелкие рубцы – следы порезов, типичные для людей, которые провели молодость в драках.
Кожа на тыльной стороне кисти уже начала слегка морщиться, но не дрябло, а плотно. Это говорило о том, что человек много работал физически, но не на производстве, а в иной сфере. Добавим к этому время первой судимости, которая почти всегда приходится на восемнадцать-двадцать лет, – и получаем человека около сорока. Могло быть плюс-минус пять лет.
Следователь поставила диапазон от тридцати восьми до пятидесяти двух. Потом откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди и стала ждать. Компьютер в её отделе был старым, и Алла Александровна относилась к нему полупрезрительно, часто думая о том, что давно могла бы купить хороший комп за свои деньги, но, к сожалению, тогда его придется подарить конторе, а делать этого не хотелось.
Она вообще не любила технику, которая умничает. Ей нравились простые, понятные вещи: пистолет, который можно разобрать и собрать с закрытыми глазами; наручники, которые не заедают; блокнот с твёрдой обложкой, чтобы ничего не забыть, – в отличие от смартфона, он не разряжается. Но база данных работала только на этом компьютере. Поэтому следователь терпела натужное гудение пыльного кулера и медленную загрузку.
Секундная стрелка на настенных часах делала круг за кругом. Алла Александровна не отрывала взгляда от экрана. Она умела ждать. Этому её научила работа. Самое важное всегда приходит не тогда, когда ты торопишь, а тогда, когда ты готов потерпеть ради дела.
Результат появился на экране монитора в течение следующих пяти минут.
Система выдала четырнадцать совпадений по Якутии. Яровая сузила поиск до совпадений по графическому образу, и осталось три. Из них два отпали сразу: у первого варианта цепь была другой конфигурации, с мелкими звеньями, и змеиный глаз располагался не в сердцевине, а на верхнем лепестке; у второго варианта вообще не было змеиного глаза, вместо него была маленькая корона. А вот третий вариант совпадал полностью. До последнего штриха. До последней чёрточки.
Вскоре выяснилось, что зовут этого человека Павел Анатольевич Чумаков по прозвищу Чума. Алла Александровна открыла полное досье и начала читать. Она делала это вдумчиво, впитывая каждое слово. И снова мысленно поблагодарила тех, кто придумал объединить все дела по стране в одну огромную базу данных, где можно было найти любого преступника, из любой точки страны.
Первое преступление Чума совершил в девятнадцать лет, когда был задержан во время кражи. Дело было пустяковым: залез в гараж к какому-то местному предпринимателю, хотел утащить несколько комплектов новеньких зимних шин. Обычная молодёжная глупость. Попался случайно – наряд ППС объезжал микрорайон после сообщения о драке в соседнем доме, которое не подтвердилось.
Чумакова задержали, доставили в отдел, составили протокол. Если бы всё пошло обычным порядком, парень получил бы штраф или, в худшем случае, полтора года условно. Но дознаватель, который вёл дело, проявил чрезмерную активность. Он почему-то решил, что Павел Анатольевич действовал в составе преступной группы, и решил его колоть на этом. Стал слишком сильно давить на подозреваемого и оскорблять его. Не выдержав, Чума ударил его табуреткой по голове и получил вдобавок срок за нападение на сотрудника полиции.
Яровая перечитала этот абзац дважды. В досье не говорилось, в чём именно выражалось оскорбление. Но она могла себе представить. Менты старой школы умели давить на психику. Могли говорить про мать, про сестру, про то, что «ожидает на зоне такого смазливого, как ты», угрожали посадить в камеру к «петухам». Девятнадцатилетний парень, который ещё не знает на личном опыте, что такое зона, но уже наслышан благодаря ТВ, мог или испугаться, или разозлиться. С Чумаковым вышло второе. Это был не просто срыв – характер. Человек, который в его годы способен на такое, в криминальной среде далеко пойдёт.
Так и случилось. Затем было еще несколько криминальных эпизодов, и в общей сложности оказалось, что Чума отсидел больше десяти лет. Три ходки. Первая – два с половиной года за нападение на полицейского и кражу. Вторая – три года за грабёж с применением насилия. Третья – пять лет за разбойное нападение на инкассаторскую машину. Между ходками были короткие промежутки свободы – от восьми месяцев до полутора лет. За это время он ничего не делал: старался жить по понятиям, которые запрещают ворам работать.
В досье был комментарий оперативника, который вёл его разработку: «Чумаков не умеет жить на свободе. В тюрьме он спокоен, собран, авторитетен. На воле – неуправляем. Берёт чужое не потому, что голоден, а потому, что не может иначе». Яровая знала таких. Они не лечатся и не исправляются. Их можно только изолировать. Кстати, в досье Чумы был интересный факт: во время последней отсидки участвовал в бунте, получил тяжелое пулевое ранение. Долго лежал в тюремной больнице.
Но самое интересное ожидало Аллу Александровну, когда она дочитала досье бандита до самого конца. Там, в последнем разделе, под грифом «Для служебного пользования», была запись, сделанная полгода назад. Со слов неизвестного осведомителя, чьё имя было скрыто, а имелся лишь идентификационный номер, значилось, что Чума в настоящее время ходит под Бураном. Да не шатается где-то поблизости, исполняя мелкие поручения, а состоит в его личной охране. Эта информация была непроверенной – в досье стояла пометка «требует подтверждения», – но сам факт того, что она вообще появилась в оперативных сводках, о многом говорил.
Этот факт изумил Яровую до глубины души.
Буран. Он же Федор Максимович Байкалов. Один из наиболее влиятельных уголовных авторитетов северной столицы. Всё, что он делал, было подчинено одной цели: власти и деньгам. Буран не махал руками на сходках и не доказывал свою крутость. Он говорил тихо, и его слушались. Те, кто противился, бесследно исчезали. Как это сделал недавно еще один вор по кличке Кривой. В СК ходили разговоры, что в этом деле также, вероятно, есть след Бурана.
И вот теперь выясняется, что Чума, уголовник-рецидивист с солидным стажем, работает на Бурана. Охраняет дом Онежской, где пряталась Светлана Берёзка. Связь становилась всё теснее, всё плотнее, как петля на шее. Алла Александровна встала и начала прохаживаться по кабинету туда-сюда, используя свою любимую привычку «думать ногами». Для нее это была физиологическая необходимость. Когда следователь сидела, мысли текли медленно. Когда ходила, кровь разгонялась, мозг начинал работать на полную мощность, и ниточки фактов сами собой сплетались в верёвки выводов.
«Итак, что же это получается? – мысленно рассуждала Алла Александровна. – К Бурану пришёл Муха со своей маленькой бригадой и предложил ограбить банк. Сделал он это, во-первых, чтобы проявить уважение к уголовному авторитету, во-вторых, проверить, не принадлежит ли финансовое учреждение самому Бурану. Всё это было сделано, очевидно, чтобы влиться в бригаду авторитета, поскольку в одиночку выживать стало слишком трудно. Вор в законе принял Муху и сказал ему, что, во-первых, банк не его, во-вторых, Муха должен доказать свою лояльность и принести долю. Разумеется, она ему как таковая была не нужна, но исключительно в качестве жеста доброй воли и согласия подчиняться».
Яровая остановилась у окна. За стеклом уже стемнело, фонари во дворе управления отбрасывали мутные жёлтые круги на мокрый асфальт. Алла Александровна смотрела на своё отражение – усталое, с заострившимися скулами, но с живыми, горячими глазами.
«Дальше было ограбление, потом Муха сбежал с теми, кто остался в живых, в том числе среди них была Светлана Берёзка с сыном, которого они прихватили потом, видимо, собираясь уехать подальше. А вот теперь вопрос. Если Берёзка оторвалась от Мухи, то по какой причине она это сделала? И почему скрывалась в доме у Онежской? А самое главное, почему Буран приставил охранять Онежскую одного из приближённых? И как эта Онежская связана с авторитетом?»
Следователь повернулась и пошла обратно к столу. Пальцы сами потянулись к кружке с давно остывшим чаем, но она не сделала ни глотка – просто подержала холодный фаянс в руках, ощущая его шершавую поверхность. Осязание помогало думать не хуже, чем движение ног.
Яровая сделала вывод, а вернее предположение. Видимо, Берёзка была не просто рядовой женой бандита по прозвищу Шпон. Она являлась в банде Мухи засланным казачком и действовала по распоряжению самого Бурана. Он отправил её туда посмотреть, что да как, а когда всё пошло наперекосяк, велел ей взять деньги и прибыть в тот самый дачный домик, где оказалось под охраной его людей. Скорее всего, оставшиеся в живых Муха и Скок приехали туда, были схвачены и наверняка уничтожены. После чего на следующий день Онежская, чью роль в этом деле ещё предстоит выяснить, спокойно вызвала такси, посадила Берёзку с её сыном и отправила в город.
А если Муха и Скок приходили к этому дачному домику, то наверняка нужно поискать следы их пребывания там. Возможно, они даже были внутри. Правда, сама Яровая ничего не заметила, но ведь детального исследования обнаружения следов не было? Она осмотрела дом визуально, потому что находилась там без процессуальных полномочий. Формально не имела права ничего трогать, передвигать и изымать. Теперь ситуация изменилась.