Верещагин шел от Агафьи по деревенской улице, как и делу быть. Он даже не думал о том, что кто-то увидит его, направляющегося от ведьмы в неурочный час. Его это вовсе не волновало. Он думал, что прежде, чем на ферму идти, надо зайти к Манефе. Полушубок все же не просох, полы его были мокрые. Надо переодеться, фуфайку старенькую надеть.
У колодца, где по утрам собирались бабы со всего околотка, было пусто. Оно и понятно. Все уж на работу разбежались. Время-то позднее. Возле своих ворот стояла тетка Груня и, приложив ладонь к глазам, присматривалась, кто это там идет. Признав Верещагина, она поздоровалась с ним издалека, понимающе кивнула головой и улыбнулась, хорошо так, по доброму.
Изба у Манефы была не заперта. Николай удивился. Ведь на работе она должна быть, чего же не пошла-то. Манефа Ивановна аж вздрогнула, когда скрипнула дверь и вошел Верещагин.
- Николай Иваныч! Ты куда это запропастился-то. Я ведь почти всю ночь не спала, переживала. С вечера-то уснула, думаю позже придешь. А потом проснулась, не слышно тебя. Испугалась, думаю не дышишь. Глянула, а постель-то пустая. Испугалась еще больше. Не пришел, а на дворе-то ноченька темная. А ну как чего приключилось. Вот и не спала, все ждала, когда придешь.
Верещагин замялся. Он не хотел пока говорить, что ночевал у Агафьи. Вот уж переберется к ней совсем, тогда и скажет.
- Ну, Манефа, придумала чего. Что я, не мужик что ли. Вдовушек полно в деревне. Есть кому пригреть.
Думал, что отделается шуткой, но Манефа вдруг рассердилась, сверкнула глазами.
- Так ты бы зашел хоть в избу, да сказал, что не придешь, я бы и не переживала. А то ведь чего только не подумала за ночь-то. Ты ведь за это время мне как родня стал, привыкла уж я к тебе.
Она смахнула с глаз набежавшие слезы от обиды. Она то переживала, а он шуточки шутит. Николаю стало не по себе от того, как восприняла Манефа его отсутствие. Пришлось покаяться, рассказать все, как было. Как ходили родник расчищать с Агафьей, как он провалился в воду. Как она загнала на печку, одежду сушила в печи, а его питьем своим отпаивала.
- Вот так и спал у нее на печи. - закончил Верещагин свой рассказ. Почти все рассказал, только чуть-чуть утаил.
Манефа сама додумала, что было потом. Ведь уже замечала, что зачастил постоялец к Агафье лечиться. А то еще на родник за водой бегать. Тут большого ума не надо, чтобы догадаться. Все к этому шло.
Она хоть и не больно одобряла его выбор, но слова против не сказала. Не ее это дело. Сам пусть думает, как лучше. Хотя в деревне вдовых-то баб и правда много. Можно бы и получше найти.
Николай уже собрался уходить, как Манефа остановила его. Ведь не поел ничего, уйдет опять на весь день голодный.
- Да поел я у Агафьи, не переживай. Накормила она меня. - ответил и хлопнул дверью, заторопился на ферму. Дорогой вспомнил, что Никифору обещал с Манефой поговорить, да закрутился совсем, забыл грешным делом про обещание. Сегодня после работы надо будет не забыть это сделать.
На его счастье день выдался спокойным. Никто его не искал, не дергал. Сидел почти весь день на ферме в красном уголке с дедом Матвеем. Тот чинил сбрую и как всегда разговаривал. Любил дед про политику поговорить. Вот и сегодня завел он разговор об этом, о том, как жить теперь люди будут, когда отца всех народов лишились.
- Да ты, дед Матвей, не переживай. Нам-то ведь что ни поп, то батька. Как жили, так и будем жить. Это ведь там в верхах теперь власть делят. А нам то что.
Матвей отложил шило в сторону, поглядел внимательно на Верещагина.
- Ты, парень, говори да думай. Его хоть и нет, а власть то осталась. Уши-то везде есть. Не знай, послабление дальше будет, или зажмут, как ужа вилами. Лучше уж помолчать.
Ветеринар поднялся.
- Ладно, дед Матвей. Пойду я к Манефе. Если кто искать будет, скажи, что домой ушел.
Николай не забыл, о чем он должен поговорить. Сам стал счастливым, хотелось, чтоб и рядом люди обрели свое счастье. Манефа возилась на кухне. Она и не ожидала, что постоялец придет сегодня так рано.
- Ну что, оголодал Николай Иванович. Есть захотел, -усмехнулась она. - Давай разоболокайся.
Манефа, не дожидаясь ответа, принялась наставлять на стол. Она сегодня даже на работу не пошла, сказалась, что захворала. Привыкла она к своему постояльцу. Одной жить, хоть сколько не хвались, что хорошо, тоскливо. Словом не с кем перемолвится. А тут все к тому идет, что съедет Верещагин скоро от нее.
Николай подумал, что так даже лучше будет с ней разговаривать. За столом, не торопясь. Сперва они молча хлебали похлебку из одной миски, как было заведено в деревне. А потом, неожиданно для Николая, Манефа взяла разговор в свои руки.
- Ну что, Николай Иванович, съедешь, чую, от меня скоро. К Агафье переберешься.
Верещагин чуть куском не подавился. Вот ведь бабы какие прозорливые, еще не коня, не возу, а она уж все решила. Отпираться не было смысла. Все равно он и сегодня уже ночевать туда, к Агафье, пойдет, а там, глядишь, и вовсе переберется к ней.
- Ну съеду. Тебе заботы меньше будет.
Манефа пригорюнилась. Не ожидала она, что Верещагин так быстро согласится с ней. Значит дело совсем уж решенное. Она заговорила о том, что тоскливо ей опять будет. Только привыкла.
Николай решил, что настало самое время говорить ему.
- А тебе тосковать то чего. Нечего тебе одной куковать. Замуж выходи. Вдвоем-то и хозяйство легче вести, да и так, жить легче. Ты уж строга больно. Мужики тебя боятся.
Манефа начала говорить о том, что мужики-то все, которые путние, с бабами живут. А непутевых ей и на дух не надо.
- В чем тебе Никифор плох? - вставил Николай. - Работник хороший, не выпивоха, хозяйство справно ведет. Дочка только у него есть, так не увидишь как замуж выскочит, один останется.
Николай задумался. Никифор жаловался, что Верка в женихах копается, давно бы уж давно замуж пора, а все нос воротит, тот не жених, другой плох. Красивая девка, ничего не скажешь, вот и копается. Верещагин решил, что надо все честно сказать. Сказал, что Верка в девках засиделась, гонору много, в парнях копается. Не знай, когда такую сосватают.
Манефа, которая до этого сидела молча и слушала, только щеки румянились, вдруг рассмеялась.
- Ну вы и мужики. Дальше носа своего не видите. Девка у них в парнях копается, замуж не выдадут никак. Да она с Костькой завклубником гуляет, все дело к свадьбе у них идет Зря твой Никифор горюет.
Николай не отступался. До Верки-то ему особо никакого дела не было. Не помешала бы она им. Поэтому он снова речь на Никифора перевел. Хоть не приходилось ему сватать раньше, а тут заметил, что Манефа внимательно все слушает, не встревает в его речи. Видно дело-то не совсем безнадежное. Может и ей Никифор нравится. Он еще пуще начал нахваливать.
Манефа прервала его сладкие речи.
- Ты знаешь, отчего он не женился, как с войны пришел. Мужик здоровый, не царапинки на нем не было за всю войну. Пришел, а баба- то его на тот свет ушла. Он и не знал. К живой шел. Вот и запил он с горя горькую. Сильно, не жалел ни себя, не Верку свою. Не одна баба на него не позарилась. Так и жил бобылем. А потом остепенился, на тракторе работать стал, в передовиках ходить. Как был бобылем, так и остался. А ты вот меня тут присватываешь за него. Ему и бабу-то может никакую не надо.
Она сидела, опершись головой на руку, какая-то грустная, задумчивая. Потом, словно решившись, заговорила о том, что еще в девках на Никифора поглядывала. Только он в ту пору уже женат был, дите у них росло. А потом вон как случилось. Как запил он тогда, она зареклась даже думать о нем. Уж больно он злой был, девчонку свою и то гонял из дома. Решила, что лучше уж одной быть, чем битой ходить.
Так и привыкла, одна да одна. Сейчас-то он вон какой стал. Только ведь не подойдешь к нему, не скажешь, чтоб женился. Не заведено так в деревне. Люди осудят. Да и он кто знает, как отнесется.
Тут пришла очередь смеяться Верещагину. Не всегда и бабы бывают прозорливыми. Признался, что речь эту завел по просьбе Никифора, что он давно к Манефе приглядывается, да боится, уж больно строга она, всех мужиков отшила.
Они еще поговорили. А потом Манефа сказала.
- Ты Николай Иванович скажи ему, чтоб приходил. Поговорим. Один побоится, так пусть с тобой приходит. С чего люди выдумали, что суровая я. Вот ты ведь живешь у меня, плохо что ли я за тобой хожу.
Так и договорились.
Вечером Верещагин собрался к Агафье. Манефе наказал, чтоб не ждала его, что там он ночевать останется.
Николай и Агафья сидели у печки, пили чай с мятой, и он рассказывал ей, как сватал Никифора сегодня и как Манефа сказала “Передай, пусть приходит”.
- И ты, - сказала Агафья, - ты тоже пришел. Не побоялся.
- А чего бояться? - усмехнулся он. - Мне терять нечего.
- А мне есть, - тихо ответила она. - Я тебя не хочу терять.
Он обнял ее, прижал к себе, и они замолчали. Потому что слова были не нужны. Потому что весна стучалась в окно, и печь грела, и жизнь продолжалась, такая трудная, такая запутанная, но такая прекрасная, когда есть ради кого просыпаться по утрам.