Шуре даже не пришлось разговаривать с родителями. Слух о том, что в школе кончаются дрова, разлетелся по деревне быстрее, чем она успела дойти до дому. На следующее утро у крыльца уже стояли первые салазки с полешками. Дети подходили, складывали около крыльца дрова, отряхивали валенки от снега и шли в школу. Кто-то приносил старые доски, кто-то — щепки, кто-то — целые поленья, отложенные про запас для собственной печки. Дед Григорий принимал дровишки, покряхтывал, благодарил.
— Спасибо вашим родителям, хороших людей воспитали, дай Бог им здоровья крепкого и долгих лет жизни, — приговаривал он.
Помогали ему укладывать в дровник старшие дети.
— Ничего, ничего, — говорил дед Григорий, — потихоньку да помаленьку и наберётся. Лишь бы морозы не лютовали.
Шура стояла у окна, смотрела, как ребятишки таскают дрова, и на душе у неё становилось светло.
К полудню дровник был заполнен наполовину. Дед Григорий присел на лавку, радостно потёр руки.
— Вот это я понимаю, сплоченность, — сказал он. — Теперь до конца января хватит, а там, глядишь, и ещё чего придумаем.
А в субботу около школы собрались все старшие дети. Мальчишки и девчонки, одетые кто во что, но тепло, пришли с верёвками, с санками, с топорами. Шура вышла к ним на крыльцо, оглядела серьёзные, повзрослевшие лица. Рядом топтался Филипп Кузьмич.
— Ну что, ребята, — сказала она. — В лес пойдём за валежником. Дед Григорий дорогу покажет. Работать будем до обеда. Кто устанет — отдыхайте. Но без дела не сидим, а то и замёрзнуть так можно.
— Не будем, Александра Степановна, — ответил за всех вихрастый Пашка. — Мы завсегда за ради дела.
Дед Григорий выступил вперёд, опираясь на палку.
— Идёмте за мной. Я место знаю, где сухостоя много. Только смотрите: далеко не разбредайтесь, друг от друга не отставайте. Лес зимой обманчив.
— Григорий Никанорович, ну куда же вы собрались, — подал голос Филипп Кузьмич. — Сидите уже у своей печки. Я с ребятнёй пойду, да вон ещё добрые молодцы идут.
Он кивнул на трёх стариков, которые неспешной походкой шли к школе и тащили за собой волокуши.
— Вот етить, тоже мне богатыри, — сплюнул дед Григорий. — На них дунь — да они рассыплются.
— Ничего, не рассыпимся, — усмехнулся Филипп Кузьмич. — Ты, Григорий, лучше школу карауль да печку топи. А мы уж как-нибудь сами без тебя справимся.
Дед Григорий хотел ещё возразить, но махнул рукой и побрёл в школу, бормоча себе под нос что-то про молодёжь, про стариков и про то, что без него там всё развалится. Шура улыбнулась, глядя ему вслед. Потом повернулась к ребятам.
— Ну что, пошли?
— Пошли! — грянуло хором.
Двинулись гурьбой. Филипп Кузьмич шагал впереди, рядом с ним — трое стариков с волокушами. Шура шла замыкающей, чтобы всех видеть. Солнце светило, снег искрился, мороз пощипывал щёки, но дышать было легко и радостно оттого, что они вместе и делают общее дело.
В лесу Филипп Кузьмич указал делянку — место, где ещё до войны валили лес, а теперь остались сухостой да валежник.
— Здесь работаем, — сказал он. — Далеко не расходиться. Друг от друга не отставать. И никакого баловства. Лес есть лес.
Дети разобрали топоры, верёвки, санки. Старики с рослыми мальчишками принялись валить сухие деревья, пилить, рубить. Девчонки собирали хворост, вязали вязанки, таскали к волокушам. Шура работала наравне со всеми — пилила, таскала, покрикивала, чтобы не баловались. Уставали, но не жаловались. Кто-то поранил руку — перевязали тряпицей, и дальше работать. Кто-то замёрз — попрыгали, ногами подрыгали и снова работать.
Филипп Кузьмич то и дело поглядывал на небо, на часы, на детей.
— Давайте, ребята, поднажмите. Вон туча с запада идёт, погода скоро испортится.
К обеду набрали полные волокуши и санки. Филипп Кузьмич оглядел горы валежника, довольно кивнул.
— Молодцы. Теперь нашей школе надолго хватит. А там, глядишь, и ещё сходим.
— Спасибо вам, Филипп Кузьмич, — сказала Шура.
— Во благо, — ответил он. — Я за вас всех отвечаю. Люди — это самое ценное, что есть у страны.
Обратно шли уставшие, но довольные. Шура смотрела на детей и думала: какие они — маленькие, худые, в старых одежонках, но сильные духом. Не сломала их война, не озлобила.
А дома её ждала Вера. Она сосредоточенно перебирала на полу какие-то вещи.
— Мама Вера, ты чего тут делаешь? — спросила Шура, снимая с себя шубку.
— Да вот, Ваське полегче стало, а у него никакой одежи тут нет. Что было, то часть Никифоровна заштопала, а часть в печке сожгли. Так и ходит в дедовых портках да в его рубашке. А ты сама видела, какой у нас дед, а какой Васька. Он там в этих вещах утонул, верёвкой подвязывается, да рубаху за подол придерживает, как барышня. Вот я в свою избу сбегала, да притащила старое Сёмкино барахло. Он-то больше мальчонкой не станет, а пацану одежа будет.
— И правильно сделала, — кивнула Шура, подходя к Вере. — Давайте-ка посмотрим, что тут у нас.
Она опустилась на корточки, принялась перебирать вещи. Старые штаны, рубахи, фуфайки, валенки. Всё ношеное, но крепкое, тёплое.
— А это что? — спросила она, вытаскивая вязаный шерстяной свитер.
— А это Семён ещё подростком носил, — ответила Вера. — Я его берегла, как память. Думала, внукам пригодится. Потом хотела распустить и что-нибудь другое связать, а он, видишь, свалялся, как валенок, и не распускается, а рвётся. А тут... — она вздохнула и махнула рукой. — Ваське нужнее.
— Правильно, — сказала Шура. — Всё правильно, мама Вера. Васька теперь наш, и одеть его надо, и обуть, и на ноги поставить.
— Дед Степан говорит, что скоро он уже сам ходить начнёт. Ноги у него заживают. Молодой ведь.
— Вот и хорошо, — кивнула Шура.
Они перебрали всё, сложили аккуратными стопками. Вера завязала узел, поднялась.
— Завтра же отнесу. Пусть мальчонка в человеческом виде ходит, а не в дедовых портках.
— А мы с вами, мама Вера, завтра вместе сходим и передачу отнесём: творог, маслице, хлеб. Пусть поправляются наши мужички.
На следующий день они с Верой отправились к деду Степану. Взяли узел с одеждой, немного продуктов. Шли быстро, мороз так и норовил ущипнуть за щёки, снег скрипел под ногами. Где-то наверху стучал дятел.
В избе деда было тепло, пахло травами и щами с кислой капустой. Фёдор сидел на лавке, укутанный в одеяло, пил чай. Увидев жену и сноху, улыбнулся.
— Пришли, родные?
— Пришли, — ответила Вера, обнимая его. — Как ты? Смотрю, румянец появился. Зарос весь, как медведь.
Она погладила его нежно по небритой щеке.
— Лучше, — сказал Фёдор. — Дед говорит, скоро начну по лесу гулять.
— Дай-то Бог, — кивнула Вера.
Васька сидел на лавке у маленького окна и читал какую-то книжку, смешно хмуря лоб и шевеля губами. Увидев Веру с Шурой, смущённо улыбнулся.
— Здравствуйте, — тихо сказал он.
— Здравствуй, Василий, — ответила Вера. — Мы тебе гостинцев принесли и одежу собрали. Сынок у меня вырос, а я хорошую одежду не выбрасывала, думала, может, пригодится. Вот и пригодилась.
Она развязала узел, выложила всё на лавку. Васька смотрел на вещи, и глаза его заблестели.
— Спасибо, — проговорил он обрадованно. — Спасибо вам.
— На здоровье, — ответила Шура.
Дед Степан сидел за столом, смотрел на них, молчал. Только иногда одобрительно кивал.
— Ну что, Василий, — сказал дед Степан, отставляя кружку. — Давай-ка примеряй, что тебе принесли.
Васька смущённо улыбнулся, взял штаны, рубаху, приложил к себе.
— Великоваты, — пробасил он.
— Ничего, — ответила Вера. — Подрастёшь — в самый раз будут. А пока подпояшешься, рукава подвернёшь. Не на свадьбу ведь. В этом возрасте мальчишки быстро растут.
Васька кивнул, принялся переодеваться. Вера помогла ему с одеждой. Шура смотрела и улыбалась.
— Ну вот, — сказала Вера, оглядывая Ваську. — Совсем другой человек. Взрослый какой.
— Спасибо, — ещё раз сказал Васька. — Теперь я настоящий жених. Жаль вот, только валенки не могу примерить, ноги пока у меня не очень.
Они посидели ещё немного, пили чай, разговаривали о том, о сём. Шура рассказала про школу, про дрова, про то, как дети помогали. Фёдор слушал, кивал, радовался.
— Молодцы, — сказал он. — Настоящие бойцы растут, наша опора и защита!
Шура и Вера собрались домой. Дед Степан проводил их до крыльца.
— Ты, Вера, Фёдора не торопи, — сказал он. — Пусть пока у меня будет, сил набирается. Всему своё время.
— Да я и не тороплю, но я так по нему скучаю. Если бы можно было, то закинула его в волокуши и домой бы по лесу дотащила.
— Нельзя пока, Вера, угробишь его, — покачал он головой. — Потерпи, моя хорошая.
— Терплю, — вздохнула Вера. — Куда деваться-то?
Автор Потапова Евгения
Пы.сы. Война войной, а люди жили, работали, учились, рожали и любили. Если вы не верите в это, то почитайте историю. Даже кондитерские фабрики в блокадном Ленинграде работали, и хореографические училища продолжали обучать своих воспитанников.