Дарья Десса. Авторские рассказы
Инфаркт из коробки. Часть 1
Есть вызовы, после которых хочется написать мемуары. Или хотя бы завести отдельную тетрадь – записывать туда всё самое прекрасное, что происходит с человечеством в два часа дня в обычный вторник. Такую тетрадь я заводила трижды. Два раза теряла, один раз сознательно уничтожила, потому что туда попала информация, способная разрушить несколько семей и одну репутацию главного врача. Но если бы тетрадь существовала до сих пор, этот случай я вписала бы туда крупными буквами, с подчёркиванием и восклицательным знаком, а рядом нарисовала бы маленькие умные часы с нимбом.
Начиналось всё совершенно невинно. Смена выдалась средней – не из тех, что выматывают до костей, но и не из лёгких. С утра был дедушка с гипертоническим кризом на Садовой – хороший, благодарный человек, угостил нас карамельками из вазочки и долго рассказывал про советские тонометры, которые, по его мнению, были несравнимо лучше нынешних.
Потом женщина с панической атакой на работе – тоже понятно и довольно просто решаемо, посредством успокоительных средств, хотя коллеги вокруг неё столпились с таким видом, будто наблюдали явление природы, которое должно обязательно закончиться выносом ногами вперёд. С чего они это решили, интересно? Наличие людей в белых халатах не всегда означает присутствие покойника.
Далее случился мальчик лет восьми, которому стало плохо на физкультуре – оказалось, просто не завтракал, потому что «не хотел» из желания скинуть несколько килограммов, – думал девочкам понравиться. Наивный. Современным девочкам куда интереснее, есть ли у него крутой папа, способный подарить сыну новенький яблофон и студенческий билет МГИМО. Мальчика напоили сладким чаем, он ожил и немедленно начал задавать нам вопросы про дефибриллятор.
К середине дня мы с напарником Витей Соколовым успели съесть по бутерброду в машине, обсудить погоду, предстоящий отпуск коллеги (он собирался в Турцию и по этому поводу испытывал сложные чувства – с одной стороны, море, с другой стороны, перелёт два часа пятьдесят минут, а у него случаются приступы аэрофобии), и немного поспорить о том, надо ли перематывать руку при ушибе запястья или достаточно холода и покоя. Спор был профессиональный и вялый, как это бывает в середине смены.
Диспетчер вышла на связь, зачитала повод: мужчина, сорок лет, высокое давление, боли за грудиной.
– Поехали, – сказал Витя и завёл машину.
Я допила кофе. Напиток был холодным и невкусным – из термоса, купленного мной год назад, и который никогда не держал температуру так, как было написано на упаковке. Это выяснилось уже в процессе использования. Но предмет был дорогим, потому я никак не могла решиться его выбросить и купить новый.
Дорога заняла минут семь. Мы ехали по улице с жёлтыми деревьями – октябрь был в разгаре, и кто-то там наверху явно перестарался с палитрой, потому что зелёные насаждения стояли такие нарядные, будто их специально покрасили к какому-то мероприятию. А почему нет? Находятся же деньги у руководства Москвы на то, чтобы перекладывать тротуарную плитку по десять раз в одних местах.
Витя молчал. Я смотрела в окно. Обычная дорога к обычному вызову. Ничто, как говорится в таких случаях, не предвещало. Дом оказался девятиэтажным, кирпичным, с домофоном. Лифт, к нашему большому удивлению, работал. Вероятно, потому что его произвели не в советские времена, – тех громыхающих бедолаг давно уже пора выбросить на свалку истории, а их все латают и латают.
Четвёртый этаж. Короткий коридор с лампочкой, которая светила едва-едва и помаргивала. Дверь открыла жена пациента. Я успела её рассмотреть за те несколько секунд, пока она отступала, пропуская нас в прихожую. Лет тридцати пяти, волосы забраны в хвост, на лице – аккуратный макияж, который она, судя по всему, нанесла утром и с тех пор не трогала. Одета хорошо. Выглядела бы совершенно спокойной, если бы не глаза. Они у неё были такие, какие бывают у людей в двух случаях: когда произошло что-то по-настоящему страшное, или когда происходит что-то до такой степени неловкое, что хочется притвориться мебелью. В данном случае, почему-то мне подумалось, явно второе.
Признаки паники у женщины отсутствовали. Вместо нее я заметила усталость и что-то ещё, похожее на заранее принесённые извинения, которые она ещё не успела произнести вслух, но уже явно собиралась.
– Проходите, пожалуйста, – сказала она. – Муж в комнате.
Мы прошли мимо прихожей с вешалкой, на которой висело несколько курток и один красивый пуховик с биркой – похоже, новый, ещё не надёванный. Миновали кухню, из которой пахло чем-то с луком. Остановились на пороге комнаты.
Она была большая и светлая. Высокий потолок, хороший ламинат, широкое окно с жалюзи, поднятыми наполовину, так что в помещение падал косой послеполуденный свет. Вдоль одной стены стоял шкаф, вдоль другой – тумбочка с телевизором. Посередине – широкая двуспальная кровать и на ней мужчина.
Он оказался крупный, плотный, с густыми тёмными волосами и ухоженной кожей лица – из той категории представителей сильного пола, кто явно следит за собой и тратит на это время и деньги. Одет в домашнее: тёплые штаны и футболку. На запястье левой руки – часы. Крупные, блестящие, с большим многофункциональным экраном, который что-то отображал и мигал.
Едва мы переступили порог, мужчина принялся метаться. Это выражалось в том, что он хватался за грудь обеими руками поочерёдно, перекатываться с бока на бок, запрокидывал голову, даже издавал звуки – протяжные, с придыханием, которые в художественной литературе обозначают словом «стон», а в реальной жизни чуть больше напоминали звук артиста, который репетирует, а прежде насмотрелся медицинских сериалов и делает сейчас то, что, по его мнению, делают люди при серьёзном заболевании. «Артист больших и малых академических театров, – подумала я. – Но ни «Оскара», ни даже «Золотого орла», голубчик, вам не видать, как своих ушей».
Пока смотрели на него с коллегой, голова больного двигалась с поразительной регулярностью: каждые примерно четыре секунды – запрокинуть, схватиться за левую сторону груди, издать звук. Потом пауза. Потом снова. Как метроном, только драматический.
Я видела много сердечных приступов. Наблюдала людей в настоящей боли. Они лежат тихо. Боятся пошевелиться, потому что любое движение – это новый прострел, жёсткая волна, которая накрывает с головой. Они смотрят на тебя с такой концентрированной надеждой, что порой становится физически не по себе – такой в этом взгляде бывает беззащитность. Им не до театра. Им не до кинопостановки. Когда по-настоящему больно, человек не думает о том, как он выглядит.
Этот – думал.
Я присела рядом с кроватью. Витя встал чуть поодаль, поставил укладку на пол. Жена осталась в дверях.
– Мужчина, пожалуйста, успокойтесь, – произнесла я ровно. – Давайте спокойно разберёмся, что к чему. Договорились?
И вот тут случилось первое чудо этого вечера. Он успокоился. Немедленно. Мгновенно. Так, как это делают только в двух случаях: когда тебе ввели хорошее успокоительное, или когда на самом деле утихомирить эмоции было несложно (ввиду их полного отсутствия). Метание прекратилось, руки легли вдоль тела, голова заняла нормальное положение. Он посмотрел на меня совершенно ясными глазами и сказал деловым тоном:
– Хорошо. Так вот, я вам расскажу.
Я приготовилась слушать.
– Жена мне сегодня подарила потрясающий гаджет. Умные часы. С функцией измерения давления, пульса и вот этого всего, – он сделал рукой широкий жест, охватывающий весь свой организм, как будто тот являлся сложным производственным объектом, требующим регулярного мониторинга и ежеквартальной отчётности. – Подарок ко дню рождения. Сегодня, собственно, день рождения.
– Поздравляю, – сказала я.
– Спасибо. Так вот. Я от радости надел их сразу же. Прямо за столом ещё, пока торт не успели убрать. И начал измерять. Давление, пульс, насыщение кислородом – всё подряд. Там много функций, хотелось все поскорее проверить.
– Понятно.
– Через какое-то время результаты пришли на телефон. Там приложение специальное, синхронизируется, – он снова сделал паузу, и на этот раз она была подчёркнуто театральной – такой, перед которой выдающиеся ораторы произносят что-то важное. – У меня оказалось критически высокое давление. И ЭКГ показало нарушение сердечной деятельности.
– Ваши часы сняли ЭКГ?
– Да. Там функция есть. Электрокардиограмма. Одноканальная, но всё же.
Я посмотрела на его запястье. Часы выглядели они дорого, бесспорно. Экран был большой и яркий, интерфейс красивый. На дисплее действительно отображалось что-то, что создатели устройства решили назвать давлением и ритмом сердца. Цифры мигали и были убедительные.
Я знала, как работают такие часы. Оптический датчик на тыльной стороне считывает пульсацию кровотока через кожу – это называется фотоплетизмография. Давление из этого высчитывается косвенно, через алгоритмы, которые производитель откалибровал на некоей усреднённой выборке людей. Одноканальная ЭКГ – это один электрод, прижатый пальцем к экрану, против двенадцати в нормальном кардиографе. Для общего представления о ритме – пойдёт. Для диагностики – нет. Примерно так же, как термометр в ухо даёт вам понять, что у вас жар, но не заменяет анализ крови.
Но объяснять это сейчас было, пожалуй, рано.
– Продолжайте, – сказала я.
– Ну вот. Я увидел эти показатели и у меня сразу же начались боли за грудиной, – он произнёс это с полной серьёзностью, как будто причинно-следственная связь здесь была очевидна и неоспорима. Часы сказали «плохо» – стало плохо. Логика железная, если не задумываться. – Я жене сказал: звони немедленно в «Скорую» и говори, что инфаркт.
– То есть вы сами поставили себе диагноз?
– Часы поставили, – поправил он. И добавил, помолчав: – Они дорогие. Я в такие вещи зря не верю.
В дверях тихонько пошевелилась жена. Я краем глаза увидела, что она прижала пальцы к губам – то ли сдерживая вздох, то ли просто обеспечивая себе надёжное молчание.
Витя за моей спиной смотрел в сторону окна с выражением абсолютного спокойствия. Коллега за двенадцать лет работы на «Скорой» выработал в себе способность смотреть куда угодно с выражением абсолютного спокойствия. Это не безразличие – настоящая моральная броня. Очень полезная штука.
– Вы что, часам поверили? – спросила я. Не с осуждением. Просто уточнила.
Он посмотрел на меня сначала с удивлением, как на человека, который задал вопрос, на который не нужно было отвечать, потому что ответ и так очевиден. Потом удивление немного окрасилось чем-то похожим на лёгкую, сдержанную агрессию. Выражение было такое: как вы посмели усомниться в том, в чём сомневаться нельзя?!
– Конечно! – произнёс он с нажимом. – Они же дорогие. И точные. Там написано – «медицинская точность».
Это, разумеется, было написано на упаковке. Производители используют эту фразу примерно так же, как изготовители шампуней пишут «клинически доказано». Но это чистой воды маркетинг, а не что-то другое. Многие из моих коллег не доверяют даже электронным термометрам, предпочитая старинные ртутные. Есть те, кто не верит в электронные же тонометры, считая, что нет ничего надежнее старых механических. Но объяснять это тоже было рано.
– Что ж, давайте проверим, – сказала я. – Измерю давление своим прибором, сниму кардиограмму, и мы посмотрим, что получится.
– Пожалуйста, – сказал он снисходительно, давая мне понять: сам-то результат уже знает, я же могу просто убедиться самостоятельно, что часы за такие деньги врать не могут.
Я достала тонометр. Он у нас хороший – профессиональный, аттестованный, прошедший поверку. Не мигает и не синхронизируется с телефоном, зато показывает реальные цифры, а не то, что алгоритм счёл уместным. Манжета на руку. Нагнетаем воздух. Стрелка идёт вверх, потом плавно вниз. Сто двадцать на восемьдесят. Абсолютно нормальное давление. Учебниковое. Такое рисуют на плакатах в кабинете терапевта как образцовое. Если бы давление можно было представить на конкурс красоты, это как минимум вышло бы в финал. Возможно, взяло бы приз зрительских симпатий.