Дарья Десса. Авторские рассказы
Свечи не гаснут
Я услышала про Чернобыль в восемь лет случайно, как узнают дети о большинстве важных вещей: краем уха, из чужого разговора. Бабушка разговаривала по телефону на кухне, думая, что сплю. Голос у неё был тихий и странный. Не такой, каким она обычно разговаривала с подругами, когда смеялась и отпускала свои фирменные шуточки. Другой, плоский. Я лежала в темноте и слышала отдельные слова: «реактор», «зона», «не вернулся», «ликвидатор». Мне показалось, они обсуждали фантастический боевик про пришельцев.
Потом бабушка вошла проверить, всё ли у меня хорошо.
– Ты чего не спишь? Поздно уже, тебе давно пора…
– Бабуль, что такое Чернобыль? – спросила я, перебив.
Она помолчала, видимо удивлённая неожиданным вопросом от ребёнка.
– Это такое место, где случилась большая беда, – сказала она наконец. – Давно. До тебя.
«До тебя» – это добавление почему-то показалось мне очень важным. Как будто существовал другой мир, куда мне хода нет, и там случилось что-то особенное. Я тогда не стала её расспрашивать дальше, заснула. Вроде бы забыла, но много позже поняла, что потом так и жила с этим ощущением – смутным, нечётким – двадцать с лишним лет. Чернобыль существовал где-то на периферии сознания: упоминался в школьных учебниках в одном абзаце между параграфами, иногда всплывал в разговорах взрослых, мелькал в новостях. Я знала, что была авария, погибли люди, до сих пор существует зона отчуждения. На этом, если честно, мои знания заканчивались.
Настоящее понимание пришло неожиданно и почти против воли. Это началось лет пять назад. Не могу объяснить толком, что послужило триггером. Может, разговор с коллегой, которая упомянула, что её дед был ликвидатором. Может, какая-то случайная фотография в интернете, снятая в Припяти, с ржавыми качелями в парке аттракционов, где никогда больше не будет детей. Не знаю. Просто что-то щёлкнуло, и я углубилась в тему.
Сначала – статьи. Потом книги, документальные и художественные фильмы. Я уходила в это, напоминая себе Алису, которой стало интересно, насколько глубока кроличья нора: думаешь, что просто заглянешь, а оказываешься в другом измерении, и выход непонятно где.
Я читала про пожарных, которых подняли по тревоге в первые минуты после взрыва на четвёртом энергоблоке, и которые умерли от острой лучевой болезни через несколько недель. Про шахтёров, которые рыли тоннели под энергоблоком, пытаясь избежать ещё одного взрыва, парового, более разрушительного, чем первый. Про вертолётчиков, делавших по несколько рейсов в день над распахнутой бездной разрушенной активной части реактора, засыпая её поглощающими радиацию материалами. Про строителей саркофага. Учёных, военных, врачей, – ликвидаторов, ехавших туда со всего СССР, в массе своей совершенно не зная, что их ждёт.
Пыталась представить и не могла. Ни реального масштаба катастрофы. Ни того, что чувствовали эти люди. Радиация не имеет запаха, цвета и вкуса. Она невидима. Как бороться с тем, чего не видишь? Как принимать решения, когда не знаешь, где находится твой смертельно опасный враг?
Эти вопросы много времени не давали мне покоя. Три дня назад, 26 апреля, в 40-летие аварии на Чернобыльской АЭС, я наткнулась на страничку одной девушки – Марики. Она писала о своих родителях. Читала её текст поздно вечером, сидя на кухне с остывшим чаем. За окном было темно. Я читала медленно: казалось, что если просмотрю, что-то важное утечёт сквозь пальцы.
«Утро 26 апреля 1986 года. Ровно 40 лет назад более двух миллионов человек ещё не знали, что произошло событие, которое изменит их жизнь». Я попыталась представить. Кто-то спал. Кто-то пил утренний чай. Кто-то смотрел, как за окном разгорается весенний рассвет над Припятью – городом, который через несколько часов станет мёртвым навсегда.
Мама Марики, Ирина Сорокина, – ликвидатор. Она отправила дочь к бабушке во Львов и поехала следом за мужем в Припять. Её муж, Валерий Степанович Сорокин, был заместителем начальника УС-605 – управления строительства, которое создали специально для ликвидации последствий аварии. Это его люди возводили саркофаг над четвёртым реактором. Это под его руководством шла работа в таких условиях, которые сложно описать словами и почти невозможно вообразить.
Я остановилась на этом месте и долго сидела, глядя в окно. Сознавала ли Ирина последствия, когда отправилась за мужем? Марика пишет: «в чём-то – да, в чём-то – нет». Мне подумалось: вероятно, полное понимание стало бы невыносимо. Человеческая психика устроена так, чтобы позволять нам делать невозможное именно потому, что мы не видим огромное целиком. Иначе станет слишком страшно.
«Ею двигала любовь и желание разделить с человеком их общий путь», – написала Марика.
Я не знаю, как ещё это можно назвать. Какие ещё аргументы нужны человеку, чтобы поехать за своей второй половиной? Только любовь.
Позже Ирина Сорокина стала членом Общественной палаты от Союза Чернобыльцев. Она защищала права участников операции, добивалась льгот для вынужденных переселенцев – тех, кого судьба в одночасье лишила домов, привычной жизни, могил предков. Это была тихая, упорная, ежедневная работа без фотокамер и аплодисментов. Работа, которую не видно снаружи, но без которой рассыпается всё остальное.
В 2014 году Валерий Степанович ушёл из жизни. Марика пишет о том, что тогда пережила мама, одной фразой: «Когда папы не стало, она почти превратилась в тень». Одна фраза – и за ней бездна. Я понимаю, что Марика намеренно не разворачивает это. Некоторые вещи нельзя объяснить тем, кто не переживал аналогичного. Можно только обозначить, а дальше каждый сам представит, о ком речь.
На меня с портрета смотрел симпатичный мужчина, и я попыталась представить себя на месте Ирины Сорокиной. Вот человек, который прошёл рядом с тобой через Чернобыль. Был рядом, когда весь мир казался заражён и конечен. Строил саркофаг, ставший щитом для миллионов людей. Который дышал тем воздухом, пил ту воду, нёс ту ношу – вместе с тобой, рядом, ради чего-то большего, чем вы двое.
И потом его нет. Как после этого не стать тенью?..
Но Ирина сумела стать птицей Феникс. Это, наверное, самое удивительное в истории. Не только подвиг 1986 года, совершённый в экстремальных обстоятельствах, в потоке событий, когда некогда думать. А вот это – тихое, осознанное усилие, которое женщина сделала спустя годы, потеряв главного человека в своей жизни.
Потом Ирина Сорокина создала Фонд, и в 2019 году в Волоконовке – маленьком городке в Белгородской области, на малой родине Валерия Степановича – был построен и освящён Храм Спаса Нерукотворного. В память ликвидаторов аварии на Чернобыльской АЭС. «Чернобыльский спас» – так называется главная икона храма, написанная художниками Белгородской епархии.
Я нашла фотографии и долго смотрела. Есть места, которые чувствуются даже через экран. Что-то в пропорциях, в свете, в том, как стоят люди рядом со стенами. Это живое место. Марика так и пишет: «живое и людьми любимое». Ещё там создали образовательно-музейное пространство. История аварии, ликвидации, судьбы людей. Чтобы новые поколения приходили, узнавали и не забывали.
В день освящения храма Ирина Сорокина зажгла первую свечу и поставила её за мужа и за тех, чьи имена уже не вспомнить, а потом тихо сказала – и эти слова Марика запомнила дословно: «Главное, чтобы сюда пришли дети тех, кого мы потеряли. И чтобы они не боялись радиации – боялись только одного: забыть».
Я думаю о том, как давно мне хотелось написать об этом, и как долго не хватало слов. Или, точнее, как долго не понимала, что именно нужно сказать. Про Чернобыль снято много фильмов. Некоторые – красивые, с хорошей операторской работой, спецэффектами и убедительными актёрами. Некоторые получили международные премии. Я смотрела их и чувствовала что-то неправильное, не в силах сформулировать своё мнение.
Теперь могу. Есть разница между историей о людях, которых вынудили, и тех, кто выбрал сам. Первая удобна для определённого нарратива: она делает жертву из каждого, превращает трагедию в политическое высказывание, отнимает у людей их собственные мотивы и подменяет их мотивами сценаристов. Вторая сложнее. В ней нет однозначных злодеев и жертв. Там люди – с любовью, страхом, чувством долга, желанием быть нужными, верой в то, что они делают правильное дело. Иногда они ошибались. Порой платили слишком высокую цену. Но делали это по собственной воле.
Ирина Сорокина не писала сценариев. Она просто любила. Строила. Хотела быть рядом с единственным человеком. А потом, когда его не стало, нашла в себе силы и построила храм и музей. Чтобы было место, куда приходят. Где верят и помнят. Это не пафос и не официальная риторика. Просто судьба, прожитая так, как она считает правильным.
У меня нет личной связи с Чернобылем кроме той, что есть у каждого, кто родился на этом континенте. Невидимая связь через воздух, историю, общее «до» и «после». Но когда я читала историю Марики, думала о своей бабушке. О её плоском голосе в телефонном разговоре поздно ночью. О том, как сказала: «до тебя», и в этих двух словах было столько всего, что тогда не поняла.
Я думаю, она знала кого-то. Может, потеряла. Она никогда не говорила об этом прямо, как многие из того поколения. Несли боль в себе, как нечто тяжёлое и хрупкое одновременно: осторожно, не выставляя напоказ. Теперь бабушки нет. Спросить уже не у кого. Истории уходят вместе с людьми, если их не успеть записать, передать и сохранить.
Сорок лет. Кажется, что это случилось очень давно. Но посмотрите: есть живые люди, которые были там. Они помнят свои ощущения, когда оказались рядом с Чернобыльской АЭС, имена и лица тех, кого больше нет. Есть дети этих людей – Марика и тысячи других, кто вырос в тени этой истории, иногда почти ничего о ней не зная, иногда зная слишком хорошо.
Есть храм в Волоконовке, где горят свечи, и музей, куда можно прийти и узнать. А ещё есть люди, которых забывать нельзя. Если бы они тогда не совершили свой подвиг, ликвидировав последствия одной катастрофы и не дав случиться другой, ещё более разрушительной, мы теперь жили бы совершенно иначе. Если бы вообще жили.