Кавказское побережье поразило меня своей природой. Когда «Уч‑Дере» шёл вдоль берега, я не мог оторвать взгляда от пейзажей. Слева возвышались горы Главного Кавказского хребта — их вершины, покрытые вечным снегом, сверкали на солнце, будто драгоценные камни. А внизу, у самого моря, раскинулась субтропическая растительность: густые леса, пальмы, магнолии, олеандры. Воздух был напоен ароматами цветов и хвои.
Особенно впечатляли фруктовые сады. Сколько здесь было фруктов — и яблоки, и груши, и персики, а ещё цитрусовые: лимоны, мандарины, апельсины. Казалось, сама земля здесь щедра и плодородна, готова одарить каждого.
В Сухуме я впервые близко познакомился с бытом абхазцев. Однажды, прогуливаясь по набережной, я встретил пожилого абхаза в традиционной черкеске с газырями и кинжалом у пояса. Он представился как Хасан и пригласил меня в кофейню.
— Зачем стоять? Идём пить кофе, — сказал он с улыбкой. — У нас говорят: гость — благословение дома.
Мы сели за столик под раскидистым платаном. Хасан заказал два маленьких стаканчика крепкого кофе и тарелку чурчхелы.
— Ты моряк? — спросил он, внимательно разглядывая мою форму.
— Да, на «Уч‑Дере» служу рулевым.
— Хорошее судно, крепкое, — кивнул Хасан. — Я сам когда‑то ходил на шхуне вдоль побережья. Море — оно мудрое, оно учит терпению.
Он рассказывал о традициях своего народа, о том, как важно уважать старших, как гостеприимство — святая обязанность. Но я заметил и другую сторону: многие местные жители, особенно из бывших знатных родов, держались с высокомерием.
— Видишь того человека в белой черкеске? — шепнул мне Хасан, кивнув на вошедшего мужчину. — Князь он, хотя теперь никаких князей нет. Но всё равно ходит, голову задрав, будто мы все ему должны кланяться.
Из Сухума мы отправились в Батум — город, который в те годы гремел на всю страну. Батум был объявлен порто‑франко: свободный ввоз всех товаров из‑за границы без пошлины. Но вывоз этих товаров из Батума был запрещён. Поэтому процветала контрабанда из Батума в порты России — шерстяных тканей, кожтоваров, кашне, пудры и духов, а само собой — спирта и водки.
Батум поразил меня своей суетой и многонациональностью. На улицах звучала речь на десятках языков: грузинская, абхазская, турецкая, армянская, русская. Торговцы зазывали покупателей, предлагая всё — от восточных сладостей до английских тканей.
Однажды местный житель по имени Гиви предложил мне «подработать»:
— Степан, друг, — заговорщицки подмигнул он. — Есть дело. Надо кое‑что перевезти в Новороссийск. Плата хорошая, риск маленький.
— Что везти? — насторожился я.
— О, пустяки! Всего лишь несколько ящиков хорошего коньяка. Никто и не заметит.
Я колебался. Деньги были нужны, но что‑то подсказывало — не стоит.
— Извини, Гиви, — покачал я головой. — Я моряк, а не контрабандист. Моё дело — море, а не тайники в трюме.
Гиви только усмехнулся:
— Ну и дурак. Другие не отказываются. Но помни: когда передумаешь, я буду здесь.
Но время шло, денег не хватало, а предложения «подработать» сыпались со всех сторон. В конце концов я решился — уж слишком заманчивой казалась перспектива быстро поправить своё финансовое положение. Гиви познакомил меня с человеком по имени Зураб, который и организовал перевозку.
— Всё просто, — объяснял Зураб. — В трюме есть тайник за обшивкой. Там поместится два десятка бутылок. Доставишь в Новороссийск — получишь тройную ставку за рейс.
Я согласился. В тот раз всё прошло гладко: таможню прошли без досмотра, товар я передал знакомому знакомого — некоему Арчилу, который обещал организовать продажу. Но тут начались проблемы.
— Арчил, ну как дела с продажей? — спрашивал я через неделю.
— Ой, Степан, брат, — разводил он руками. — Спрос плохой, понимаешь? Да и сам я… ну, пробуешь товар для качества, пробуешь…
Оказалось, что Арчил не столько продавал, сколько сам выпивал. Бутылки исчезали одна за другой, а выручка почти не росла. В конце концов я выручил за него только свои деньги и больше уже не занимался контрабандой. Этот опыт научил меня: лёгкая нажива почти всегда оборачивается потерями, а доверие нужно отдавать осмотрительно.
Суда, приходившие с Кавказа в Новороссийск, подвергались таможенному досмотру наравне с судами из‑за границы. Товары тщательно прятали — в трюмах, за обшивкой, под палубой. Но бывали случаи, что таможня находила контрабанду и, конечно, отбирала.
Помню, как на одном судне — «Диоскурия» — при осмотре нашли около 50 вёдер спирта в банках. Спирт был изъят, а вся команда списана с судна. Этот случай только укрепил меня в правильности моего решения больше не связываться с контрабандой.
В Батуме я провёл несколько дней между рейсами. Гулял по набережной, любовался пальмами, пробовал местную кухню. Однажды забрёл на базар и познакомился с семьёй грузинских виноделов. Они угостили меня домашним вином и сыром сулугуни, рассказали о своих виноградниках в окрестностях города.
— В России, говорят, сухого закона нет, но и хорошего вина не найти, — вздохнул глава семьи, Давид. — А у нас виноград сам растёт, солнце помогает.
— Да, — согласился я. — У вас тут рай земной. Но и работы хватает.
— Работа — она везде есть, — мудро заметил Давид. — Главное — сердце к ней иметь.
Эти дни в Абхазии и Батуме стали для меня настоящим открытием. Я увидел край удивительной красоты и гостеприимства, но также край контрастов: богатства соседствовали с нищетой, традиции — с новыми веяниями НЭПа, а закон — с его обходом.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)