На «Уч‑Дере», стоя на Гагринском рейде, пришлось приспустить флаг до половины. Умер Ленин.
Новость пришла телеграфом и мгновенно облетела весь порт. Я стоял на палубе и смотрел, как капитан медленно опускает флаг. Вокруг молчали матросы — кто‑то крестился, кто‑то хмуро смотрел вдаль, кто‑то вытирал глаза. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь плеском волн о борт судна.
— Кончилась эпоха, братцы, — тихо произнёс старпом, пожилой моряк с седыми усами. — Что теперь будет?
— А кто его знает, — отозвался кочегар. — Но что‑то мне подсказывает: перемены грядут большие.
В городе царило тревожное настроение. Люди собирались кучками на улицах, тихо переговаривались, качали головами. В кофейнях вместо обычных шуток и смеха — приглушённые голоса и тяжёлые вздохи. Все понимали: уходит фигура, которая объединяла страну после революции и гражданской войны. Что будет дальше? Кто займёт место Ленина? Не начнётся ли новая смута?
Исторические факты подтверждали эти опасения: в партии уже наметилось противостояние между различными группировками, каждая из которых видела будущее страны по‑своему. Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сталин — все они имели свои взгляды на развитие страны, и смерть Ленина обостряла борьбу за власть. По городу ползли слухи: одни говорили, что НЭП отменят, другие — что его расширят, третьи пугали новой войной.
В порту тоже ощущалось напряжение. Рабочие и моряки обсуждали будущее:
— Говорят, теперь всё по‑другому будет, — говорил грузчик в портовой столовой. — НЭП то ли усилят, то ли отменят…
— А нам что с того? — хмуро отвечал другой. — Лишь бы работу не потеряли.
— Работу‑то не потеряем, — вмешался третий. — Страна восстанавливается, море нужно. Но вот как жить будем — это вопрос.
В феврале 1924 года я вступил в ряды комсомола. Это была ячейка порта — небольшая, но деятельная организация молодых рабочих и моряков. Нас было около тридцати человек: матросы, грузчики, механики, портовые рабочие.
Ячейка занималась не только политическими собраниями. Мы организовали курсы по повышению квалификации для молодых моряков, помогали новичкам освоиться в порту, следили за соблюдением трудового законодательства. Меня выбрали экправом — то есть ответственным за соблюдение прав молодёжи на производстве.
Опираясь на исторические факты того времени, наша работа включала:
- контроль за соблюдением 8‑часового рабочего дня для молодёжи;
- проверку условий труда подростков;
- организацию обучения и повышения квалификации;
- помощь в получении жилья и питания для молодых рабочих;
- борьбу с безработицей среди молодёжи через создание временных рабочих бригад.
Моя деятельность экправа была непростой. Я регулярно обходил причалы и склады, разговаривал с молодыми рабочими, выяснял, нет ли нарушений. Однажды обнаружил, что пятнадцатилетнего паренька заставляют работать по 12 часов в день.
— Так нельзя, — твёрдо сказал я мастеру. — По закону он может работать не более 6 часов, да и то с перерывами.
— Да кто его там считать будет? — отмахнулся мастер. — Работы невпроворот.
— Будем считать, — ответил я. — И если завтра увижу его за работой дольше положенного — подам жалобу в профсоюз.
Мастер недовольно буркнул, но режим работы для подростка пришлось изменить.
Мы также организовали вечерние занятия по морскому делу — опытные капитаны и штурманы читали лекции для молодых матросов. Проводили субботники по благоустройству порта, собирали средства для нуждающихся семей. А ещё — вели просветительскую работу: устраивали лекции о текущем политическом положении, обсуждали статьи из газет, разъясняли молодым рабочим суть НЭПа и планы индустриализации.
Однажды к нам обратился подросток Ваня — сирота, который перебивался случайными заработками на погрузке. Мы помогли ему устроиться учеником механика на пароход «Новороссийск», добились выделения койко‑места в общежитии и зачислили на курсы судомехаников. Через полгода Ваня уже уверенно выполнял несложные работы под присмотром наставника — и глаза его светились гордостью. Такие истории вдохновляли нас и придавали сил.
Помогая Ване, я невольно вспоминал свою юность. Когда я учился в Ростове‑на‑Дону, времена были тяжёлые — голод и холод стали моими верными спутниками. Помню, как зимой 1921 года, едва сводя концы с концами, я бродил по городу в поисках хоть какой‑то работы или еды. Пальто было дырявое, сапоги прохудились, а в желудке — пусто.
Но ведь встречались мне люди тогда, которые протянули мне руку помощи — и вот теперь, помогая Ване, я словно отдавал долг тем добрым людям. Я отчётливо понимал: если бы не они, не их участие и вера в меня, я бы, может, и не стоял сейчас здесь, не занимался делом, которое приносит пользу другим.
Глядя на то, как Ваня осваивает новое дело, как постепенно расправляет плечи, обретает уверенность, я чувствовал, что всё делаем правильно. В этом и была суть комсомольской работы — не просто выполнять указания, а помогать человеку встать на ноги, дать ему шанс на достойную жизнь.
Сколько песен было пропето! Песни революции и гражданской войны звучали у нас каждый вечер. События тех лет были свежи в памяти у каждого из нас. И теперь, спустя годы, я с удовольствием слушаю по радио эти песни. По‑моему, современные эстрадные песни с их «музыкой» и набором, иной раз бессмысленных, слов не идут ни в какое сравнение.
Недолго пришлось мне поработать на «Уч‑Дере». Уже в апреле 1924 года судно было поставлено на прикол, а команда уволена. Опять пришлось стать на учёт в секции безработных моряков. Пособие по безработице и подработки на погрузках давали возможность жить сносно: хлеба белого было вволю, а иногда и обед в столовой. Бывало и похуже — и не падали духом. Досадно только было то, что отодвигалось получение первого судоводительского диплома — у меня не хватало плавательного стажа. Но я знал: это лишь временная задержка. Море ждёт, а значит, впереди новые рейсы, новые берега и новые испытания.
(Повесть основана на реальных событиях, все имена изменены, совпадения случайны.)