«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 17
Через три дня после похорон Марьи Игнатьевны в Покровское приехал Пётр Алексеевич. Он узнал о смерти старого князя из письма сестры и выехал в тот же день, как получил весточку. Торопился, как мог: менял лошадей на станциях, ночевал прямо в бричке, укрывшись тулупом.
Варвара Алексеевна встретила его на крыльце: бледная, с красными веками, в глухом чёрном платье – траур по свёкру был объявлен во всём поместье, и чёрный цвет придавал ей сходство с тенью самой себя. Она смотрела на брата, и в глазах её было что-то похожее на облегчение: приехал, не бросил, есть хоть один человек в этом мире, с кем можно разделить тяжесть утраты.
– Где Лев? – спросил Пётр Алексеевич после того, как они с сестрой тепло приветствовали друг друга. Он был в дорожном сюртуке – запылённом, с поднятым воротником, с дорожной грязью на сапогах. Лицо усталое, в глазах – нервный блеск и сосредоточенность, выдающая желание чего-то непременно добиться.
– В кабинете, – ответила Варвара Алексеевна, понизив голос. – Пьёт. После смерти батюшки почти не выходит и никого не себе не допускает. Даже мне и то нельзя.
– Сестра, ты уж прости, что спрашиваю, может быть сейчас не ко времени, но когда еще будет такая возможность. Я хотел у тебя узнать насчет того, что Лев Константинович надумал по поводу вольной для Анны. Ты сама мне о ней в письме написала. Не было ли от него каких распоряжений на этот счет?
– Бумага все там же, в железном ящике в кабинете мужа, – Варвара Алексеевна оглянулась на дверь дома. – Ключ у него на шее. Я видела сама. Он его даже ночью не снимает. Словно боится, что кто-то способен выкрасть.
Пётр Алексеевич помолчал несколько мгновений. Потом решительно шагнул к дверям особняка.
– Петя, если ты к нему собрался, то лучше не нужно, – сестра схватила его за рукав. – Он тебя убьёт. Ты его знаешь. Он сейчас в таком состоянии, что Боже упаси!
– Пусть только попробует, – Петр Алексеевич мягко высвободил свою руку. – Твой муж, милая Варя, никогда никого не убивал. Даже на дуэли ни разу не дрался. Он хоть и в офицерском чине состоял, но ведь даже на войну никогда не ездил, ни на Кавказ. Я абсолютно убежден, что вся его напускная решительность – лишь слова. И потом, сестра, если не мы поможем несчастной девушке обрести свободу, то кто это сделает вместо нас?
После таких слов Варвара Алексеевна не нашла в себе моральных сил удерживать брата.
***
Лев Константинович сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина и пустой бокал. Он поднял голову, когда дверь открылась, – глаза красные, мутные, лицо небритое четвёртый день, ворот рубахи расстёгнут. Увидел шурина, усмехнулся – нехорошо, криво.
– А, Пётр Алексеевич пожаловал. С приездом. Что, сестру проведать или деньги клянчить?
– Здравствуй, Лев Константинович. Я приехал за бумагами, – сказал Пётр Алексеевич, не садясь.
– За какими такими?
– За вольной девицы Анны. Батюшка твой перед смертью подписал, то была его последняя воля.
– В завещании, нетрезвым голосом произнес молодой князь, – ничего о том не сказано.
– А при чем тут завещание? Это была отдельная бумага, точнее есть, только ты ее зачем-то спрятал и ходу ей не даешь. Хотя права на это не имеешь.
– Имею, – Лев Константинович встал, оперся руками о стол. – Я здесь хозяин. Что хочу, то и делаю.
– Закон есть, – твёрдо сказал Пётр Алексеевич. – Вольная, подписанная помещиком при свидетелях, имеет законную силу. У нас есть свидетели – Варвара Алексеевна, Марья Игнатьевна, Царствие ей небесное, и стряпчий из города. По закону ты обязан исполнить волю покойного отца.
Молодой князь усмехнулся.
– Марфа! – крикнул и, схватив колокольчик, затряс им.
Горничная примчала через минуту.
– Куда смотришь, дрянь? Не видишь, вина нет у барина?! Неси мне быстро!
Девушка, спохватившись, метнулась прочь из кабинета. Вскоре она вернулась еще с одной уже открытой бутылкой, поставила на стол и замерла в ожидании приказаний. Лев Константинович сделал взмах рукой, означающий «вон отсюда». Горничная немедленно ретировалась. Барин налил себе вина полный бокал, до краёв – и выпил не торопясь, глядя на шурина поверх хрусталя. Это было похоже на демонстрацию: я не тороплюсь, сижу у себя дома, и ты мне не указ. И угощать тебя не намерен, ты здесь нежеланный гость.
– Закон? – переспросил он, ставя бокал. – А ты знаешь, сколько стоит закон, Пётр Алексеевич? Столько, сколько я заплачу. Свидетелей подкуплю, стряпчему рот закрою, а бумагу сожгу. И не будет никакой вольной.
– Не сожжёшь, – сказал Пётр Алексеевич. Голос у него был ровный – не спокойный, а именно ровный, как бывает у людей, которые держатся последним усилием воли. – Ты не посмеешь уничтожить бумагу, потому что тогда мы пойдём в Сенат. Я подам прошение в Петербург. У меня есть знакомые, которые не продаются.
– Подавай, – Лев Константинович пожал плечами, всем видом показывая, что его это не занимает. – Кого там послушают? Меня, потомка древнего рода князей Барятинских, или тебя, представителя обедневшей ветви захудалого дворянского рода, про который никто слыхом не слыхивал?
– Отдай бумагу по-хорошему, Лев, – Пётр Алексеевич шагнул ближе. – Не то хуже будет. Или ты думаешь, я не знаю, что ты с Анной делаешь? В кандалы заковал, на мельницу сослал. Это не по закону. За это ответишь.
– А кто мне указ? – молодой барин взял со стола нагайку – не замахнулся, просто взял, положил на ладонь. – Я – князь Барятинский. По наследству владею своими крепостными. И что с ними делаю – моё дело. Уезжай отсюда, Петр Алексеевич, по-хорошему. Не доводи до греха. Или что? – Лев Константинович прищурился и снова неприятно ухмыльнулся. – На дуэль, может, меня вызовешь? Так ты не забывай, я армейский офицер, хоть и в отставке, но стреляю хорошо.
Пётр Алексеевич постоял, глядя на него. В глазах его было что-то сложное – ненависть, смешанная с жалостью, или, может быть, жалость, вперемешку с брезгливостью. Потом сказал тихо:
– Ты себя погубишь, Лев. Хотя бы Варю пожалел, она же тебя так любит, несмотря ни на что.
После этих слов, Понимая, что с пьяным зятем разговаривать бесполезно, повернулся и вышел. В коридоре Варвара Алексеевна ждала его у стены – прижавшись к ней спиной, сцепив руки.
– Ну, что сказал? – спросила она с надеждой.
– Ничего хорошего, Варя, – ответил брат. – Пока ничего. Но я не отступлюсь. Найду стряпчего в городе. Подадим в суд. Бумага есть, свидетели живые есть – значит, есть наша правда.
– А если Лев подкупит суд?
– Тогда пойдём выше, – сказал Пётр Алексеевич. – В Сенат. К самому государю! Не плачь, Варя. Ещё не кончено.
Он уехал в тот же день, пообещав вернуться. Варвара Алексеевна вернулась к себе, закрыла дверь на задвижку. Долго стояла у окна, глядя на пустой двор. Брат покинул Покровское, и снова тишина, тяжёлая, которая в этом доме давно перестала означать покой. Но теперь в ней было что-то новое – не надежда даже, а просто знание, что кто-то действует. Может быть, помогут те два письма, отправленные в Санкт-Петербург.
***
Анна не знала о приезде Петра Алексеевича. Она работала на мельнице с утра до темноты – таскала мешки, чистила жернова, подметала мучную пыль с пола снова и снова. Цепи натирали ноги сквозь ткань; Пахом дал ей старые онучи, она намотала их потуже – стало легче, но лишь немного. К вечеру ноги горели.
На десятый день после приезда Льва Константиновича в Сосновку снова явился Терентий Степанович. Один, верхом, без конюхов. Слез с лошади, огляделся с хмурым видом.
– Где девка? – спросил у Пахома.
– На мельнице.
– Веди.
Анна стояла у ларя, пересыпала зерно. Рукава закатаны, лицо в муке, волосы выбились из-под платка. Она увидела управляющего и выпрямилась – молча, без поклона.
– Собирайся, – сказал Терентий Степаныч. – Барин велел тебя в поле отправить. Хватит тебе тут прохлаждаться.
Пахом шагнул вперёд.
– Нельзя её, Терентий Степаныч. Она едва ходит. Ноги стёрты в кровь. Куда ей в поле – она же девка, не мужик.
– Не твоё дело, – отрезал управляющий. – Барин велел – значит, будет. Ты муку мели, старый, а за девкой не следи. Не барыня и тебе не жена. Да и вряд ли будет уже. Что-то ты не поторопился исполнить барскую волю.
Он достал ключ из кармана, нагнулся, отомкнул замок на цепях. Цепи упали с глухим железным звоном. Анна пошевелила ногами, привыкая к неожиданной лёгкости – как привыкают к тому, чего долго не было. Лёгкость была странная, почти пугающая. Тело не сразу верило, что больше ничто не тянет вниз. Потом нагнулась, подняла цепи, сложила их аккуратно у крыльца.
– Пусть лежат, – сказала она. – Может, ещё пригодятся. – В голосе не было обиды. Только спокойствие человека, который старается ко всякому привыкнуть и ничего не забывать, чтобы потом не становилось ещё горше.
– Прощайте, дядя Пахом. Спасибо вам. За хлеб, за кров, за доброту вашу, – она низко поклонилась ему, дотронувшись пальцами до земли.
Мельник стоял у двери и смотрел на неё, не зная, что сказать.
– Не прощайся, – произнёс наконец. – Вернёшься ещё. Как узнаю, где ты – приду навестить. И ты знай, девонька: Господь тебя не оставит.
Она кивнула. Не обнялась – не посмела, не привыкла. Просто кивнула и пошла к телеге. Пахом смотрел ей вслед, и она это чувствовала – спиной, как чувствуют взгляд доброго человека.
Терентий Степаныч дёрнул вожжи. Лошадь пошла. Анна оглянулась – один раз. Пахом стоял у ворот мельницы, сняв шапку, и крестил её. Голова его была открыта ветру, и ветер трепал волосы с проседью. Горничная подняла руку, помахала и отвернулась, – не хотела, чтобы он видел ее непрошенные слезы.
Дорога шла лесом. Листья уже почти все опали, и деревья стояли голые, с тёмными мокрыми стволами. Кое-где ещё держались последние жёлтые пятна – упрямые, ненужные, но живые. Анна смотрела на них и думала о ключе. О том, что он на шее у Льва – близко, в Покровском. И о том, что «близко» и «доступно» – разные слова, между которыми целая пропасть.
Телега тряслась на ухабах. Управляющий молчал. Лес по сторонам стоял тихий, осенний, пустой. Где-то каркнула ворона и замолчала. И снова – только скрип колёс и дыхание лошади. Куда её везли, Анна не ведала. А гадать? Зачем? Сколько ни старайся, а барскую волю предусмотреть всё одно не получится.