Пока Николай все еще раздумывал, как же ему быть, Агафья заворочалась, почти неслышно поднялась с кровати, тихонько, чтобы не разбудить Верещагина, прошла в кухоньку, зажгла лампу.
Слышно было, как она открыла печную заслонку, чиркнула спичкой и поднесла ее к берестке. Запахло дымком, потом разгорелись дрова в печи. Все движения женщины были тихими, осторожными. Она не знала, что Николай тоже не спит, прислушивается к каждому ее шагу, к движению.
Сегодня Агафья встала пораньше. Она и так-то вставала рано, а тут надо было чем-то накормить гостя. Вздохнула, что нет у нее мяса. Мужики ведь мясные души. Оно им для силы нужно. Но придется обойтись тем, что есть.
Она поставила в печь к огню чугунок с похлебкой, сама взяла лампу перешла в горницу. Почерпнула из котомки кружку пшена, высыпала его на стол, принялась перебирать. Поставит потом еще кашу в печь.
Николай осторожно отдернул занавеску, теперь он мог видеть, что делает женщина. Агафья сидела за столом, склонив голову, и её седые волосы, выбившиеся из-под платка, мягко светились в отсветах огня. Верещагин смотрел на неё, на её руки, которые двигались быстро и уверенно, перебирая крупинки, на её плечи, чуть сгорбленные, на её лицо спокойное, красивое. Она была красива не той красотой, о которой говорят люди. Ее красота жила внутри, которую не каждый заметит.
Он понял то, о чем боялся думать в последнее время. Она нравится ему. Не просто нравится, он любит её. Любит эту странную, молчаливую, никому не верящую женщину, которую вся деревня называет ведьмой. Любит её руки, её голос, её травы, её молчание и суровость. Лежать и просто глядеть молча на нее больше не было сил.
- Агафья,- позвал он тихо, чтобы не напугать.
Она подняла голову. Повернулась к печи, потом поднялась, встала на приступок.
- Проснулся? - спросила ровно, как будто каждое утро он спал на ее печи. - Ну как ты, прогрелся за ночь-то. Я уж испугалась было, спишь и спишь.
Верещагин ничего не ответил. Он резко привстал, полный решимости.
- Ты чего? - Агафья вздрогнула, увидев его горящие глаза. - Лежи. Я сказала, лежи.
- Надоело лежать, - ответил он, и медленно придвинулся к ней поближе, как подходят к краю пропасти, от которой уже не отступить назад..
- Агафья, - сказал он, и голос его дрогнул.-— Ты знаешь…
- Что знаю? - перебила она, и в голосе ее прозвучал страх. Не тот страх, который бывает перед опасностью, другой, тот, который бывает перед счастьем, когда боишься, что оно не для тебя.
Николай уж и забыл, как говорят в таких случаях красивые слова. Он запинался, не мог их выговорить. И слова эти застревали в горле. Он хотел ей сказать о своей любви и у него ничего не получалось. Агафья молчала. Не помогала, не подсказывала. Стояла, вцепившись пальцами в край печки, и ждала.
- Люблю, - выдохнул он наконец. - Люблю тебя, Агафья. Давно уже. Боялся сказать. Думал, не надо, поздно, старость, люди осудят. А теперь всё равно. Пусть осуждают. Я не хочу больше бояться.
Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы.
- Николай, сказала она, и голос её был тихим, почти неслышным. - Ты подумал? Ты знаешь, кто я? Ведьма. Меня вся деревня не приняла. А ты не побоялся. Тебе ведь со мной только позор будет.
- Дурочка ты, -ответил он, и в этом слове не было обиды . В этом слове прозвучала вся его нежность и любовь. Какая ведьма? Ты самая настоящая женщина из всех, кого я знаю. И я не хочу больше без тебя. Поняла. Не хочу.
Он потянулся к ней, взял ее холодные, натруженные, в морщинах и мозолях руки, поднес к своим губам. Поцеловал. Сначала одну, потом другую.
Агафья вздрогнула, будто от удара током. Всё её тело напряглось. Она не привыкла к ласке, забыла, какая она, не верила, что заслуживает ее. Николай опустил ее руки и обнял, притянув к себе. Она замерла и почти перестала дышать. Как долго она ждала этого. Как долго не позволяла себе даже думать о том, что кто-то может обнять её, согреть, сказать “люблю”. Ждала и боялась. Все эти годы она думала, что тогда, в деревне, фашисты растоптали в ней все женское, уничтожили ее, когда нещадно глумились над ее телом. Думала о том, как в одночасье поседели ее волосы, как из красивой девки превратилась в старуху.
- Николай, - прошептала она в его плечо. - А если завтра ты пожалеешь? Ты ведь не знаешь всего, что со мной было.
- Не пожалею, - ответил он уверенно. - Что было, то было. И нечего вспоминать тебе об этом.
Он отстранился, посмотрел ей в глаза. Глаза у него были светлые, добрые, и в них не было ни страха, ни сомнения, только любовь. Такая сильная, что Агафья почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.
Она подняла руку, коснулась его щеки, колючей, небритой, тёплой. Провела пальцами по морщинам, по скулам, по губам. И улыбнулась той улыбкой, которую никто не видел много лет, которую она прятала так глубоко, что сама забыла, какая она.
Она забралась на печь, легла рядом, положила голову ему на плечо, и он крепко и надежно обнял её, накрыв краем одеяла.
Николай поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы сухие и тёплые, коснулись волос. И всё тело ее отозвалось на этот поцелуй дрожью, теплом, долгим, забытым томлением.
Они лежали на печи, На столе горела лампа, которая совсем не была нужна. На улице рассвело. Потрескивали в печи дрова, Агафья напрочь забыла, что топится печка, что похлебка , наверное, вся уже выкипела, что кашу давно пора поставить в печь.
Потом она подняла голову, посмотрела на Николая. Он увидел её лицо близко-близко. Морщины, седые волосы, тени под глазами. И все это было ему дороже любой молодой красоты.
Он впервые поцеловал её в губы. Осторожно, будто пробуя на вкус, боясь спугнуть. Она ответила робко, неумело, как девчонка, которая целуется в первый раз. И от этой робости у него защемило сердце.
Он обнял её крепче, прижал к себе, и она вдруг тихо и беззвучно заплакала, уткнувшись ему в грудь. Не от горя, а от счастья. От того, что долгие годы одиночества, страха, недоверия вдруг кончились. Что она не одна. Что есть тот, кому она нужна, не за травы, не за лечение, а просто так. Потому что она это она.
- Тише, - сказал он, гладя её по спине. - Тише, родная. Всё все ведь ладно.
- Ладно, - повторила она, как эхо, сквозь слёзы.
Они лежали, прижавшись друг к другу, и печь грела их, и за окном капала капель, и время для них остановилось. И в этой остановке было что-то такое, что бывает только в самые главные минуты жизни, когда человек понимает: вот оно то, ради чего стоило жить. Ради чего стоило ждать.
Они забыли про время. Верещагин не думал, что утро в самом разгаре, что его уже может ищут. На ферме самое горячее время, коровы телятся, только успевай принимать телят. Забыл, что Манефа его, наверное, напрочь потеряла. Обо всем забыл. Он закрыл глаза и провалился в счастливый сон, прижимая к себе крепко Агафью. Но Агафья спать не могла. В голове крутилось, что на воле-то уж утро, светло. Значит время много. А ну как кто-то придет. Хоть они и на крючок закрыты, но не дело в такое время валяться. Она посмотрела на Николая. Он спал спокойно, безмятежно, положив голову ей на плечо. Она смотрела на него, на его седые волосы, на морщины вокруг глаз, на расслабленные губы, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она была одна. Совсем одна. А сегодня вот он, лежит себе рядышком, полеживает.
- Спи, - прошептала она. - Спи, родимый.
Он вздохнул во сне, улыбнулся чему-то своему, и она поняла, что он тоже счастлив. И это счастье, такое хрупкое, такое новое, такое неожиданное, она должна была уберечь. Любой ценой.
Она поцеловала его в лоб, осторожно выбралась из-под одеяла, слезла с печи. В избе было тепло, пахло травами, и за окном светло. Задула лампу. Даже в своем счастье подумала о том, что сколько керосину зря сожгла. Нет бы сразу лампу задуть. Да ведь разве знать она могла, что так все выйдет.
Агафья метнулась к печке. Долила воды в похлебку, которая и вправду выкипела. Поставила в горшке кашу пшенную. Заставила печь чугунами да горшками со своими травами. Всегда они у нее наготове.
Потом поставила чайник, достала хлеб, мёд. И села ждать, когда он проснётся. Чтобы встретить его улыбкой. Чтобы сказать “ доброго утречка, Николай Иванович”. Чтобы начать новую жизнь, ту, о которой она не смела мечтать.
И когда он, наконец, открыл глаза, сонные и счастливые, она улыбнулась ему той улыбкой, которая была только для него.
Николай посмотрел на ходики, охнул, что проспал все на свете. Начал собираться. Хорошо, что за ночь все его одежины высохли и лежали, дожидались хозяина на печи.
- Полушубок только не просох, - огорчилась Агафья.
Она не отпустила Николая, пока тот не поел. А он и не думал сопротивляться. Это ж как хорошо, когда о тебе так заботятся. Только вот как не тяни, а бежать надо. Работу даже для счастливых никто не отменял.
За окном капала капель, и весна вступала в свои права, и было начало чего-то нового. Потому что любовь, когда она приходит, не спрашивает, сколько тебе лет, сколько ты ждал, сколько потерял. Она просто приходит. И остаётся. Навсегда.