В 1972 году родители отправились на строительство газопровода Уренгой-Помары-Ужгород и меня, само собой, прихватили с собой — вахтового метода тогда ещё не придумали. Вот так мы и оказались в посёлке Светлый, что в Берёзовском районе Тюменской области. А вокруг — ни души, одна только дикая глухомань: болота, озёра, кедрачи. Лес в основном по гривам на топях, по речным долинам да по твёрдым берегам озёр, а всё остальное — либо тундра, либо непролазные трясины. Добраться до ближайшего жилья можно было только вертолётом, самолётом АН-2, рекой или зимником по замёрзшему следу.
Охота и рыбалка там, конечно, водились необыкновенные: глухари прямо в посёлок залетали и на крышах домов сидели важно, а куропатки вместо голубей стайками по улицам шныряли. Но нам с дружком Серёгой Чернышовым всё было мало. Подавай нам и «берег турецкий», и «Африку», и любую жажду открытий — а что в тринадцать лет это свойственно каждому мальчишке из нашего поколения, и говорить нечего.
Вот и задумали мы с Серёгой, тайком от родителей, сбежать с ночёвкой на Чёрные озёра. Те лежали километрах в тридцати от посёлка — туда отец с приятелями осенью на вездеходе ездил. И бытовку строительную туда же приволокли, и меня однажды с собой брали, так что дорогу я примерно представлял.
Стоял конец августа — время золотое: комаров с мошкарой уже нет, ягоды и грибы — хоть косой коси, дичь подросла, днём тепло, но не жарко. Самая благодать, чтобы по тайге да по болотам бродить. Заблудиться было немыслимо: на попутке километров десять до компрессорной, потом километров пять по трубе лесным участком, а там ещё километров пятнадцать по лесотундре — по вездеходному следу — до самой избы.
Я и сейчас бы не сбился, то место нашёл бы без труда.
С собой прихватили: пиленую, разболтанную двустволку ИЖ-58 шестнадцатого калибра с десятком дробовых патронов, годовалого Серёжкиного пса Мальчика — западносибирскую лаечку, пару банок тушёнки, хлеб, соль, спички, мотовила с лесками да блёснами. Словом, на медведей мы никаких особых расчётов не держали.
Дома смылись часа в три ночи, чтобы родителей лишними расспросами не тревожить. И тут же наш план потребовал поправок: машин ночью — даже дежурных — не ходило. Посидели с четверть часа, пошли пешком и часа через три оказались на границе цивилизации, за компрессорной, где дорога в нужную нам сторону обрывалась. По дороге толковали только о том, что машин нет, да об охоте — и про медведей тоже.
Посёлок был в полторы тысячи человек, и каждый случай встречи с косолапым знали от и до, во всех подробностях. К счастью, ни людей, ни мишек тогда ещё не жертвовали. Это успокаивало, но не до конца.
По пути судьба подкинула нам пару роликов от подшипника оси заднего моста грузовика — видать, мост прямо на дороге развалился. Ролики почти плотно входили в стволы нашей ружбайки, и мы, на всякий пожарный случай, вытряхнули дробь из двух патронов, снарядив их этими роликами вместо пуль. Стальные калёные ролики — не то что медведя, слона пробьют, рассуждали мы тогда. Снарядили бы и больше — их там много валялось, — да патронов всего десяток, охотиться потом нечем.
Решив, таким образом, медвежью проблему, добрались до конца дороги на компрессорную и свернули на трассу газопровода, что шла через лесную гриву. Как только сошли с дороги, Серёжка вытащил из рукавов куртки стволы и приклад нашего полуобреза — всю дорогу ружьё висело у него на шее на ремне, подальше от чужих глаз, и шею порядком натёрло. Он собрал ружьё, зарядил: один ствол дробью, второй пулей — на тот самый пожарный случай. И объяснил: коль он ружьё тащил, первую половину леса идёт с ним впереди, а вторую — я.
Наш рыжий пес мигом исчез в кустах, мелькал то спереди, то сзади, потрескивал хворостом — словом, и охотился, и нас заодно от медведей сторожил. Всё было прекрасно, ничто не сулило неожиданностей.
Шли мы не по самой трассе — там болотная жижа чавкала, — а по опушке тайги, где посуше. Идти можно было потише, не чвакает под ногами, легче — всё-таки ночь не спали, километров десять уже отмахали. Уставшие, расслабленные, до зубов вооружённые, под надёжной собачьей охраной — брели в какой-то полудрёме. И тут, совершенно для нас нежданно, всего метрах в пяти впереди, из-за огромной кучи хвороста на нас набросилось нечто здоровенное и жуткое.
Мне это и теперь вспоминается как в замедленном кино: сначала грохот — потом оказалось, крыльев, — летят сучья в разные стороны, потом яростный рёв и визг. Как потом выяснилось, нашей собаки. Что-то большое и чёрное рвануло вверх, прямо на нас, — куда же ещё? Потом, а может, и одновременно, мой вопль «Стреляй!» — а может, просто вопль. Потом сдвоенный дуплет, и это чёрное, огромное в сизой дымке от черного пороха падает обратно в кучу сучьев с ещё большим треском и начинает их в ярости разбрасывать.
Туда же добавляется что-то рыжее и белое, собачий визг и рычание, возня, хлюпанье, ветки летят, сучки, какие-то ошмётки. И кроме запаха пороха мы оба отчётливо почуяли запах крови — хотя раньше ничего подобного нам чуять не доводилось. И всё это покрывалось Серёгиными криками:
— Мальчик!!! Патроны!!! Мальчик!!! Патроны!!!
Раз пять, не меньше. «Мальчик» — фальцетом, а «патроны» — каким-то басом. Мне даже почудилось, что орёт басом не он, а какой-то взрослый мужик.
Да, поорали мы всласть — все, включая пса. Зато потом остаток дня разговаривали и смеялись сиплыми голосами. Окончилось всё тем, что наш пёс, упираясь всеми четырьмя лапами и задом, приволок к хозяину здоровенного глухаря. Без головы, полуощипанного, всего в крови, как и сам пёс, ставший вместо рыжего красным, всего в мелких перьях, тоже измазанных в глухариной крови.
А потом мы ползали и ржали, всхлипывали и снова ржали, хихикали и просто обессиленно вздрагивали, стоило только взглянуть друг на друга, на глухаря или на собаку. После того я точно знаю: «помереть сначала от страха, а потом от смеха над самими собой» — это не просто слова. Чуть-чуть не померли. Чуть-чуть.
Оказалось, что своим дуплетом Серёга отстрелил этому петуху голову на самом взлёте, и тот, ещё махая крыльями, упал обратно, прямо на собаку. Перепугал и нас, и её до смерти, залил всё кровью кругом, а пёс его в пылу борьбы ощипал наполовину — мстя за свой испуг и визг, который Серёга принял за предсмертный собачий визг под медведем.
А дальше мы, кое-как отмыв пса, то хихикая друг над другом, то вспоминая подробности, перли этого глухарину через болото до самой избушки ещё пятнадцать километров — кто их там считал. Тяжелее я ничего потом в своей жизни не носил. Ни о какой дальнейшей охоте в тот день, как и о медведях, речи, конечно, не шло. Об охоте — этого петуха бы дотащить, о медведях — стыдно и смешно, животы болят.
Мы даже ружьё заряжать не стали: от соблазна ещё чего-нибудь подстрелить — и от медведей, бравируя друг перед другом да перед собой своей храбростью после такого испуга. Псу тоже эмоций хватило через край. Да и смотрелись мы: то внезапно ржущие и показывающие на лицах все утренние события, то перебивающие друг друга сиплыми голосами о пережитых подробностях — по крайней мере, странно. И пёс, наверное, опасался оставлять нас одних.
Добрались до избушки молчаливые, совсем обессилевшие уже под утро. Глухаря подвесили снаружи и, ничего не поев, не раздеваясь, даже ружьё не зарядив и не заперев хлипкую дверь, завалились спать. Но ненадолго.
Разбудил нас пёс. Приоткрыв дверь и высунув морду наружу, он лаял каким-то злым, отрывистым басом — прежде мы от него такого не слыхали. И весь трясся, будто в ознобе, раскачивался вперёд-назад и вверх-вниз.
Привыкший к шуткам за прошедший день, я, не открывая глаз и толком ещё не понимая, что происходит, сипло бросил:
— До чего собака дошла, ужасы ей снятся. Уйми его.
Но Серёжка так не считал. Он открыл дверь и тоже сиплым голосом заголосил — прямо как утром:
— Мальчик!!! Ружьё!!! Патроны!!! Мальчик!!! Ружьё!!! Патроны!!!
Шутили мы весь предыдущий день — и надо сказать, издевались друг над другом и над собой, — поэтому меня тут же свалил очередной приступ хриплого хохота. В буквальном смысле: я аж с нар упал.
Мальчик, вероятно, решив, что подоспело подкрепление, вылетел из дверей наружу и выдернул за собой Серёжку, который попытался в последний миг удержать его за хвост. Дверь за ними захлопнуться не успела, как они — в том же порядке: впереди Мальчик, а за ним Серёга с собачьим хвостом в руке — буквально влетели обратно, земли не касаясь. Морды у обоих были самые зверские, глаза выпучены и блестят, зубы тоже блестят, и оба голосят что-то нечленораздельное.
Я уже начал приподниматься, но при виде этой картины меня снова свалил приступ веселья, и я опять грохнулся на пол.
Дальше события понеслись стремительно. Серёга схватил меня за шиворот и волоком дотащил до двери. А его пёс — честное слово — тяпнул меня за задницу так, что я взвыл от боли и обиды. Но когда дверь распахнулась моим лбом и искры из глаз погасли, я сразу прикусил язык.
И было от чего.
Метрах в десяти от нашей хлипкой двери стоял вполоборота к нам здоровенный медведь. Вся его башка была почему-то белой, а в пасти чернел наш глухарь — каким же он показался маленьким на фоне этого зверюги! Особенно поразила нас белая медвежья голова — мистика какая-то! Потом мы узнали, что она от муки побелела: сзади на санях лежал мешок муки, медведь его разорвал и весь перепачкался. А до того — мистический ужас.
Секунд десять стояла полная тишина. Слышно было только, как мишка втягивает воздух и выхаркивает его через полуоткрытую пасть, да как стучат зубы у нас троих — словно клапана на изношенном двигателе, очень похоже, но гораздо быстрее и громче. По-моему, и вся избушка тряслась, и чайник на печке позвякивал — теперь уж точно не разберёшь.
Постояв так и, наверное, насладившись произведённым эффектом, Михайло Потапыч негромко, вполголоса, утробно рыкнул — не выпуская из зубов глухаря — и переступил с лапы на лапу.
Тут же заорал пёс. Не залаял, не завыл — заорал каким-то совсем не собачьим голосом. Но сзади меня и Серёги, из глубины избушки.
И сразу — наверняка по команде пса — Серёга, не выпускавший моего воротника всё это время, одним рывком забросил меня в глубь избушки. В полёте я опять крепко приложился затылком об железную печку, сверху с грохотом свалился пустой чайник, и снова искры из глаз. Другой рукой Серёжка схватил за шкирку голосящего пса и рванул к двери, повторяя свои любимые заклинания как мантру:
— Мальчик!!! Ружьё!!! Патроны!!! Мальчик!!! Ружьё!!! Патроны!!!
Так, наверное, на фронте кричали пулемётчики, когда у них кончались патроны во время вражеской атаки. С таким же истерическим надрывом и таким же сиплым голосом — очень, очень взбодряющим действия подносчиков боеприпасов.
Ружьё я нашёл сразу: оно на гвоздике возле двери висело, совсем рядом с Серёгой. А вот патроны — нет. Я метался по всем углам и полкам избушки, вытряхнул оба рюкзака, смахнул вниз всё, что было на полках и под нарами. А там многого было, уж поверьте: и чай, и сахар, и крупы, и сигареты, и нитки с иголками, и соль, и перец, и кофе, и ещё много всякой всячины — свечки, керосин, керосиновые лампы и стёкла от них.
Везли-то они припасы не на себе — грузовичок «ГТТ» помогал, а всё добро в жестяных банках хранилось, мышей не боялись. Вот только грохот от этой тары стоял невыносимый — железная печка, она как резонатор, любой звук в сто крат усиливала. И в одно мгновение всё это хозяйство оказалось внизу: на полу, на нарах, на печке, вперемешку, без разбора. Уж не помню, откуда я выгреб даже чью-то запрятанную бутылку водки — мы её потом с Серёгой по назначению и употребили, не пропадать же добру.
Когда шум утих, мы патроны отыскали. Тот, что с пулей, Серёга у меня в кармане штормовки нашёл — я её, кстати, так и не снимал за всё это время. Остальные я уже сам обнаружил, в его куртке, которую он тоже носил не снимая. А страха, если честно, никакого не было — просто некогда бояться, минуты свободной не выдалось. Ещё я отыскал огромный ржавый тесак и целых три топора, и со всем этим добром присоединился к Серёге и Мальчику — во всех смыслах этого слова.
К тому моменту медведь уже сидел на месте, а Серёга лаял — и надо сказать, ничуть не хуже Мальчика получалось, только голосом хриплым, надорванным. Я тоже в этот хор влился, и мы с Серёгой принялись стучать: он — об ружьё, которое всё равно бесполезным стало, а я — об чайник. У меня, надо признать, выходило звонче, как-то музыкальнее, что ли. Наш единственный слушатель только головой вертел, туда-сюда, но, слава богу, недолго это продолжалось.
Надоело ему, видно. А может, решил про себя: не стоит с этими сумасшедшими связываться, да и глухарь у него на закуску уже имеется. Короче, он разом, одним рывком поднялся, отряхнулся — даже с каким-то пренебрежением, будто брезгливо так, — повернулся к нам спиной и совершенно беззвучно исчез в лесу. Буквально растворился, ни разу не обернувшись. А мы втроём перестали гавкать сразу же, как только мишка встал. И собака тоже замолчала. И потом, когда он нам задницу свою показал, мы тоже не лаяли — просто не верили своему счастью, и в голову такая мысль не приходила.
А потом мы все трое дружно плюхнулись прямо на порог и долго-долго сидели, тяжело дыша, высунув языки, и уши у всех троих ходили ходуном, как локаторы, — ловили каждый шорох: не возвращается ли? Напряжение схлынуло разом, словно волной смыло. Мы буквально заползли в избушку, закрутили дверь проволокой и залезли на нары. А пёс лёг у порога, нос в щель уткнул — так и лежал, только носом тихонько посвистывал.
Ни убираться, ни готовить есть, ни патроны искать сил уже не осталось. Провалились в сон, зарывшись в топоры, и проспали до самого вечера. А потом уже очнулись, патроны нашли, тушёнку вскрыли, малость прибрались и стали думу думать: как и когда отсюда выбираться. Заодно сделали мне водочные примочки на шишки, на синяки и на искусанную задницу. Потом печку растопили и принялись переплавлять остатки дроби в пули: накрутили цилиндрики из старых газет, засыпали их солью вокруг — никто ведь не собирался выходить ночью из избы, хоть ещё и серо было, не совсем темно. И хотя от печки пекло нестерпимо, и пить после водки хотелось, и до ветру приспичило, но пока пули не отлили и в патроны не зарядили — даже мысли не возникало дверь открыть.
И только под утро, с ружьём наизготовку, топором на поясе и собакой на верёвочке, отважились на вылазку. Вот тогда-то страх и пришёл. Зубы, правда, уже не стучали, но волосы на загривках дыбом встали, а слух, зрение и нюх обострились до предела. Все свои дела делали по очереди: один без штанов сидит, второй с ружьём сторожит, собака — первая. До озера за водой надо было через лес метров пятьдесят идти. Шли полчаса, не меньше. Там все трое долго пили в том же порядке, а обратно, кстати, прибежали куда быстрее — и сразу в избу, до утра. Никаких уже смешочков не было: мало того что медведь где-то рядом бродит, так ещё и дома нас не пряниками встретят — считай, двое суток как пропали.
И опять заснули. Проснулись далеко за полдень. Как говорится, утро вечера мудренее — и точно. К утру мои шишки набрали максимальный свой объём, укушенная половина задницы заметно распухла, глаза превратились в щёлочки, а синяки вокруг них приобрели какой-то сине-чёрный, я бы сказал, трагический оттенок. Серёга, увидев меня в таком виде, как-то деловито оживился, даже обрадовался. Сунул мне под нос осколок зеркала и хриплым, но довольным голосом заявил: такого меня дома точно бить не будут, когда бы мы ни пришли. По крайней мере, сразу — расспросят сначала, потом уж кару изберут. Вообще, говорил он, нам обоим просто несказанно повезло, что со мной так вышло, и потому мы идём сдаваться именно ко мне домой и обязательно вдвоём. Иначе его одного отец пришибёт, даже спрашивать ничего не станет, а он просто сказать ничего не успеет. Но для пущего эффекта, рассуждал он, надо усилить мой образ, добавив ярких, бросающихся в глаза штрихов.
По его плану следовало намазать мои шишки зелёнкой — особенно на лбу, — перебинтовать голову, но так, чтобы зелёнку видно было. Потом то же самое проделать с задницей, разорвав штаны на месте укуса побольше. Ну, штаны разорвать, решили мы, можно где-нибудь около дома, не здесь. И обязательно, для усиления восприятия, смастерить мне костыль — так даже идти легче будет, болит ведь нога-то, говорил он с какой-то даже надеждой, сиплым, свистящим шёпотом, и блаженно при этом улыбался.
А я всё это время разглядывал в зеркальце свою прямо-таки бандитскую рожу и думал: что же с мамой станет, когда она всё это увидит? Сразу в обморок упадёт или не сразу? И что скажет моя школьная симпатия, когда увидит такую образину? И какую мне после всего этого кликуху приклеят? Сейчас-то Москвой зовут — не обидно вовсе. А потом — страшно подумать! А кликухи-то приклеивать у нас умели. Например, учителя математики Васильева Василия Васильевича звали «Вася в кубе». Другого математика начальных классов, который был маленького роста — как раз как его ученики, — звали «Пи пополам». Одноклассника Радика, который вылил бачок бензина в костёр и здорово обгорел, назвали Инопланетянином. И это ему ещё повезло. А меня как назовут?
Осмыслив всю рациональность Серёжкиных предложений, я таким же свистящим шёпотом выложил ему все свои соображения и наотрез отказался мазаться зелёнкой — потом ведь полгода не смоешь, — а также рвать штаны. Довольно и того, что есть, особенно иссиня-чёрных фингалов. Не то что родители — любой медведь теперь меня испугается и помрёт от медвежьей болезни. И ещё, сказал я, если он хоть кому-нибудь расскажет, как он мной двери открывал, — оторву голову сразу, без всяких сожалений, невзирая на то, что он мой лучший друг, с которым, особенно после случившегося, можно идти в любую разведку.
Короче, порешили мы намазать меня йодом — он всего неделю держится, не то что зелёнка, — а для пущего эффекта йодом же промочить бинты на голове в районе шишек. От костыля я тоже отказался: сам укус заживёт, обойдусь без огласки. И остального, решили, должно хватить. А откуда у меня столько синяков — придумаем по дороге. Медведя явно скрыть не удастся, обрез тоже наверняка отнимут. Решили рассказать в общих чертах: мол, я наткнулся на медведя, а Мальчик меня спас — вот он, до сих пор в крови, мы её, слава богу, не до конца отмыли. Да и отстреленную башку глухариную решили подобрать — мы её там же, на месте встречи, и оставили, тоже доказательство.
После всех этих решений мы с лёгким сердцем перенесли поход на завтра — темнеть уже начинало. А посёлок тем временем бурлил. Шутка ли — пропали два пацана, двое суток уже. Надо искать, а где? В тайге, в болоте, в озере, в речке — где именно? Быстренько опросили всех взрослых: вертолётчиков, шофёров, соседей, мужиков и вообще всех, кто в это время ходил и ездил на рыбалку, охоту, за грибами-ягодами. Никто ничего не знал. Взялись за наших сверстников: кто чего видел, или слышал, или знает, или догадывается, где и кто с кем дружит, кто не дружит, где бывает, где и когда в последний раз видели, с кем разговаривали, о чём, кто подтвердит…
В общем, велись самые настоящие допросы, очные ставки, с выездом на места рыбалок и всяких общих сборов. Гестапо, НКВД и Моссад, я вам скажу, отдыхают. Были вскрыты все связи, все други-недруги, все группировки, вся иерархия в них, все занятия — гласные и негласные — всей пацанвой поселка. Все нычки, все шалаши, сарайки и землянки. И вот там-то и попёрло: и рогатки, и луки-арбалеты со стрелами чуть ли не из арматурин, и бомбочки, и запасы марганцовки и магния, напиленного рашпилями. И натыренный карбид, и пропавшие баллоны с пропаном, и пропавшие подвесные моторы, ружья, патроны, и самопальные поджиги разных систем и калибров. И картошка, и тушёнка, и сгущёнка, а у кого и водочка, и винишко.
Короче, родители узнали много нового и интересного о своих детях, а у множества этих детей пораспухали уши и покраснели задницы. А вообще, это был процесс долгий, далеко не закончившийся с нашим появлением — не все семьи ещё из летних отпусков приехали, их ждала масса нежданных-негаданных впечатлений, и взрослых, и детей. И всё это наделал всего один медведь, который, в общем-то, кроме того что спёр глухаря, ничего и не делал! Кто бы мог подумать! Как всё-таки всё в мире взаимосвязано! И как неожиданно переплетено! Да, заслужили мы порку, а досталось всем остальным. Но были в этой истории, были у остальных и светлые моменты.
Рано утречком следующего дня — третьего уже — мы бодренько, насколько мне позволяла моя прокушенная ягодица, двинули к дому. За ночь у меня ещё и прикушенный язык распух. Вроде и ранка была небольшая, а вот распух — и говорить я практически не мог. Поэтому мы молча и сосредоточенно топали по колено в болотине. Впереди Серёга с ружьём, топором и Мальчиком на верёвочке, сзади я — весь перевязанный, с топором и тесаком, опираясь на шест, который всё-таки пришлось по пути вырубить.
Мы успели пройти всего километра три по болоту, как вдруг со стороны избушки на нас вылетел МИ-4. Сделал круг и с открытой дверью, боком начал к нам снижаться. В двери маячил человек, показывая нам рукой: мол, пригнитесь, и манил к себе — мол, давайте быстрее. Первым доковылял я. Серёжка героически боролся с Мальчиком, пока не перехватил его под брюхо и не закинул на плечо — вверх лапами. В висящий вертолёт меня втащили за шиворот прямо с топором и палкой, и я отполз на четвереньках от двери вглубь салона. И, видать, недостаточно быстро, потому что мне ещё и наподдали пинком — и прямо в больное место. Хорошо, что не ниже и не посередке, но мне и этого хватило. Потом на меня сверху грохнулся Серёга с собакой, топором и ружьём — и опять туда же. При этом я ещё и приложился передней шишкой об пол.
Взвыть я не мог, хоть и пытался, — осипшее горло и распухший язык не давали. Да и что можно было расслышать в этом грохоте и свисте? Я только выгнулся и заколотил руками и топором по полу, как сдающийся борец на ринге. Когда меня переворачивали на спину, Серёга уже сидел на лавочке с обрезом наперевес, а я всё пытался сопротивляться и выгибаться дугой, стараясь защитить свою задницу от новой порции боли. Но меня всё равно перевернули и прилично приложили об пол спиной и всем остальным — так, что у меня аж в глазах потемнело и слёзы брызнули из глаз.
Одновременно с этим у меня отобрали топор, который я всё ещё сжимал в мёртвой хватке. Сопротивляться я уже не мог — только хватал ртом воздух, словно рыба, которую только что вынули из воды. По всему выходило, что только в этот момент летун наконец разглядел моё лицо: мокрое, синее, с заплывшими и тоже мокрыми глазами, а следом и перевязанную голову с бурыми пятнами, до жути похожими на кровь. Вертолётчик округлил глаза, встал на колени, рывком притянул Серёгу за куртку к себе и принялся что-то кричать ему прямо в ухо, тыча пальцем в мою сторону — видимо, спрашивал, что со мной стряслось.
Серёга понятливо закивал и в свою очередь начал сипеть летуну в ухо, но быстро осознав, что в таком грохоте от его потуг нет никакого толку, перешёл на язык жестов и лиц. Я-то всё отлично понимал, в отличие от вертолётчика. Вот Серёга изображает, как я собираю ягоду — одной рукой, а в другой у него ружьё, и всё это лёжа на коленях. Вот медведь встаёт на дыбы и поднимает лапы кверху, а ружьё вместе с Серёгиными руками взлетает вверх. Вот я бегу от медведя и ору что есть мочи, то и дело оглядываясь, а ружьё у Серёги ходит ходуном, словно весло, из стороны в сторону на уровне пояса. Вот прибегает Мальчик, заливается лаем и гонится за медведем, который, в свою очередь, гонится за мной, и ружьё в Серёгиных руках вращается так, будто это передние лапы собаки.
После каждой такой сцены Серёга вопросительно смотрит на летчика, тыкая стволами то в мою сторону, то в сторону Мальчика, который забился под противоположную лавку. А затем тычет стволами уже в самого летчика и вопросительно вскидывает подбородок: мол, ты понял? Ты всё понял? Летчик вздрагивает от каждого тычка в живот и медленно — даже слишком медленно — с какой-то полуулыбкой кивает: да, да, конечно, чего уж тут непонятного. Ободрённый Серёга продолжает свою оживлённую пантомиму. Вот Мальчик вцепляется в медведя зубами и начинает рвать его на куски! Глаза у Серёги зажмурены, зубы стиснуты, запрокинутая голова ходит из стороны в сторону, как у крокодила, он энергично отрывает куски медвежьего мяса, руки отпускают ружьё и вцепляются в медведя мёртвой хваткой — чтобы не убежал.
Удар в Серёгину челюсть был молниеносен. Я сперва вообще ничего не понял. Зато летчик понял всё — и давно, с самого начала Серёгиного представления понял: на борту сумасшедший, и в руках у него ружьё. Ну и принял меры. Как смог, так и принял. Одной рукой придерживая Серёгу, чтобы тот не завалился набок, другой медленно, внешне совершенно спокойно вытаскивает ружьё у него с колен. После этого разламывает ружьё, вынимает патроны, разглядывает наши пули, качает головой и вытирает пот со лба и с лица.
Потом так же медленно наклоняется ко мне и внимательно заглядывает в глаза — а что, если и я такой же сумасшедший? Я перестаю дышать и вытягиваюсь по стойке смирно. Ничего, вероятно, в моих заплывших щёлках он не разглядел, потому что так же медленно подносит свой кулак с зажатыми патронами к самому моему носу. И только тут до меня доходит, что к чему и что ему от меня надо! Я начинаю очень энергично трясти головой слева направо и справа налево — мол, не надо, не надо, — а потом сверху вниз и снизу вверх.
Он успокаивающе похлопывает меня по груди и лезет с ружьём по лесенке в пилотскую кабину. Спускается уже вдвоём, видимо со вторым пилотом. Они сразу суют Серёге под нос нашатырь — этот запах ни с чем не спутаешь, — и когда Серёга приходит в себя, показывают кулак: мол, сиди, не дёргайся. Тот, кто его вырубил, остаётся с ним, а второй наклоняется ко мне, предварительно прижав мои руки к полу, и орёт в ухо:
— Ты меня слышишь? Если да — кивни!
Я киваю и даже улыбаюсь, если это, конечно, можно было назвать улыбкой.
Увидев ответ и слегка ослабив хватку, он снова орёт мне в ухо:
— Ты меня понимаешь? Если да — кивни!
Я снова киваю, даже три раза, и улыбаюсь, улыбаюсь, а потом меняю свою «лёжку по стойке смирно» и пробую приподняться, но меня тут же быстро и решительно укладывают обратно, а Серёге опять суют кулак под нос.
Следующий вопрос, прозвучавший в моё ухо, оказался посложнее:
— Ты можешь рассказать, что с вами случилось? Я наклонюсь, а ты скажешь громко. Если понял — кивни!
И тут я совершил ошибку. Вместо того чтобы кивнуть, я отрицательно замотал головой и попытался высвободить руки, чтобы показать им на своё горло и на Серёгино тоже — мол, голоса у нас нет, один только сип.
И сразу же два кулака оказались у моего носа. Тогда я попытался объяснить доступными мне средствами: показал одному из них свой распухший язык. Когда понял, что до него не дошло то, что я хотел сказать, показал и другому. После этого вопросов ко мне больше не возникало. Меня опять успокаивающе похлопали по груди, опять показали кулак и погрозили пальцем. Я в ответ кивнул, улыбнулся как можно шире и — неожиданно для них — снова показал язык.
В конце концов, подумал я, сейчас прилетим, грохот кончится, и мы сможем, хоть и сиплыми голосами, разрулить эту ситуацию. Уже не обращая на нас особого внимания — разве что придерживали руками, — вертолётчики начали общаться между собой: частью в ухо друг другу, частью жестами. Из их общения и красноречивых движений стало понятно, что они считают нас сумасшедшими из-за каких-то неизвестных им событий, и что второй пилот пошёл в кабину на рацию — подготовить нам встречу. Медицинскую пока. А по похлопыванию по своему плечу и по взглядам с кивками на Серёгу ясно стало: и милицию обязательно нужно оповестить.
Приземлились мы на берегу озера, прямо возле больнички. Там нас уже ждали с носилками. Вертолёт опять завис, носилки приняли, молча положили нас туда, деловито выгрузили, не забыв выкинуть пса из машины, и улетели. Все наши топоры и ружьё тоже улетели. На земле носилки подхватили врачихи и почти бегом, тоже без лишних слов, отнесли в больничку, в пустую палату.
Главврач несколько минут молча разглядывал нас, потом вынес вердикт:
— Начнём с этого вот, перевязанного. А за тем пока присмотрите, подождёт своей очереди.
Нас опять никто ни о чём даже не попытался спросить. Врач подошёл ко мне, надел перчатки и для начала оттянул веки сначала одного глаза, потом другого. Хмыкнул и начал осторожно ощупывать голову, нос, скулы, шею. Потом повернул мою голову туда-сюда и аккуратно снял бинты. Ощупал шишки, потом руки, ноги, рёбра. И всё это молча — только сопел. Остальные врачи — женщины — стояли по бокам стола и ненавязчиво, но крепко придерживали мои руки и ноги.
— Так, череп цел, кости тоже вроде целы, но психика явно заторможена. Да и хорошо, хорошо это, — уточнил он свой вердикт для присутствующих, — хорошо, что этот не агрессивен. Не как второй, который чуть вертолётчиков не перестрелял.
Меня для них однозначно не существовало — диагноз о нашем сумасшествии поставили вертолётчики и сюда довели, из лучших, конечно, побуждений. А осмотр продолжался.
— Посадите его и попридержите голову прямо.
И — неожиданно, и не только для меня — показал мне язык! Потом ещё раз и ещё. Потом подёргал за нос и сказал, то ли прося совета у присутствующих, то ли объясняя свои действия:
— Может, в ответ покажет? Говорили, в вертолёте он всем язык показывал.
Тут я не выдержал и прямо-таки прыснул со смеху. Смеялся беззвучно, иногда покашливая и покхекивая, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону. Сквозь этот смех я услышал уверенный голос врача:
— Ну вот, как таких лечить прикажете? Тут не врач, тут ветеринар нужен!
Врач повернулся ко мне спиной, давая всем понять, что сеанс закончен, и двинулся к каталке с Серёгой.
— Так-с, так-с, с чего же тут начать, с какого боку подойти? Видимых наружных повреждений нет, в принципе. Нам физическое положение надо бы установить, в остальном без нас профильные специалисты разберутся. Ну-с, с чего начнём?
Подходя к Серёге, спросил он как бы всех и как бы никого, внимательно приглядываясь к новому, особо буйному пациенту.
— Вам лучше начать с вопросов пациенту, — неожиданно для всех раздался хриплый Серёгин шёпот.
От этого нежданного ответа врач даже отшатнулся. Но быстро взял себя в руки.
— Так, этот более контактен, речь сохранилась. Но почему он говорит шёпотом? — обратился он опять к кому угодно, только не к Серёге, несколько растерянно.
— Да потому что у меня голос сорван, — опять хриплым шёпотом просипел Серёга.
Молчание врача подзатянулось, зато все остальные начали перешёптываться. Тут Серёга перешёл в наступление:
— Ну, задавайте свои вопросы, не будьте ветеринаром!
Ошеломлённый врач, перед которым лежал явно не сумасшедший, только и сумел спросить, показывая на меня:
— А тот… тот что, тоже умеет разговаривать?
— Ещё как! — уже торжествующим шёпотом отозвался Серёга. — Умеет, но не может. Кроме горла, у него ещё и язык прокушен!
Все, включая врача, разом обернулись на меня. Вот тут-то я им всем и показал свой язык. Целых три раза.
А на этом пора заканчивать. Поэтому не буду описывать, как по посёлку носились самые дикие слухи, как они ежечасно и ежедневно менялись, как милиция всё-таки выудила из нас с Серёгой всю правду, которая каким-то непостижимым образом, несмотря на тайну следствия, стала известна всем и сразу. Не буду рассказывать, как нас встретили родители и какие новые кликухи мы с Серёгой получили. Это уже к медведям не относится.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные